|
Культурно-исторические рамки: картина мира,
история, язык
Конфуцианство, даосизм, буддизм
Благодарение
Будде, госпожа Ван получила сыночка. Месяцами съедала она по фунту грецких
орехов в день, чтобы маленькое сокровище получило черные волосы и глаза. Она
назовет его Жинбен - Золотой Источник, потому что это имя, как сказал
прорицатель, обязательно принесет счастье.
Существует
три совершенно разных взгляда на мир, которые перекрещиваются здесь и которые
от колыбели до смертного одра сопровождают жизнь большинства китайцев.
Конфуцианство, даосизм и буддизм часто причисляют к отмершим мировоззрениям,
тогда как на самом деле они были только временно угнетены.
Конфуцианство
Прежде всего,
конфуцианство придало китайскому обществу его типичные черты: оно сформировало
его классовое мышление, его семейный уклад и его трудно разгадываемое переплетение
отношений, в котором власть отдельного человека всегда значила больше, чем
закон. Названное по имени философа Конфуция (VI-V век
до н.э.), конфуцианство было в своих начальных положениях очень подходящей
идеологией.
«Уважайте
духов и демонов, но держитесь от них на расстоянии», - гласит один из
прагматичных выводов мудреца, так как:
«Мы знаем еще
так мало о жизни, что же мы в таком случае можем знать о смерти?»
Его
обращенность к миру явилась причиной его успеха. Имелись насущные практические
вопросы, которыми занимались ранние последователи учения Конфуция, прежде
всего вопрос о твердом общественном порядке.
Это объяснялось тем, что Конфуций
и его ученики жили во времена, когда Китай был раздроблен на множество
отдельных царств: повсюду вспыхивали сражения. Правда, этому «Хаосу под небесами»
обязаны потомки не достигаемым уже в позднейшие времена разнообразием духовной
жизни. Самые разные философские течения состязались в том, чтобы уловить
проблемы эпохи.
Концепция
конфуцианства была тенденциозной и всепроникающей. Оно видело решение в
абсолютно иерархической системе власти, которая действовала даже в самых личных
областях жизни; здесь семья, как наименьшая единица общества, была примером:
«Если сам
человек в порядке, то и семья в порядке. Если семья в порядке, то и государство
в порядке. Если государство в порядке, то и мир в порядке».
Избранный
выделялся рядом добродетелей, которые должны были быть отвратительны
несдержанным, мятущимся и свободолюбивым душам.
«Младший сын
должен проявлять дома детскую любовь, а вне дома уважение перед старшими, он
должен быть серьезным и правдивым, переполняться любовью ко всем и всегда
придерживаться благонравия. Если он после исполнения всего этого чувствует еще
в себе силы, тогда он может заняться еще и наукой».
«Благородный
муж» был проникнут сознанием долга и чувством чести, он правильно соблюдал
формальные предписания, вернее, ритуалы и сдерживал свой темперамент. Он был в
согласии с самим собой, потому что всегда придерживался того, что было
правильным:
«Того, что не
соответствует приличию и обычаю, он не видит; того, что не соответствует
приличию и обычаю, он не слышит; о том, что не соответствует приличию и обычаю,
он не говорит; того, что не соответствует приличию и обычаю, он не делает».
Как сын,
служил он своим родителям с полным послушанием. Как отец, он был строг,
неуступчив, но благосклонен, как чиновник - неподкупен и честен. Скорее он
простится со своей жизнью, чем отступит от своих принципов:
«Я люблю
рыбу, и медвежьи лапы я тоже люблю. Если я не могу иметь и то, и другое вместе,
я отказываюсь от рыбы и выбираю медвежьи лапы. Также люблю я жизнь и равным
образом - справедливость. Если я не могу иметь и то, и другое вместе, я вручаю
свою жизнь судьбе и выбираю справедливость».
Конфуцианский
ученый знал свою литературу, конфуцианских классиков, наизусть. Свое усердие в
учебе он не должен был снижать никогда.
«Учитесь так,
словно вы никогда не достигнете цели и все еще должны опасаться эту цель
потерять».
Учеба в
прошлом веке почти повсеместно проводилась по конфуцианским правилам, чаще
всего устно. Учителям не нужны были педагогические знания, так как главная их
задача состояла в том, чтобы ученика, у которого при пересказе наизусть
проскальзывала ошибка, болезненно за это наказывать (смотрите также главу
«Просвещенная элита»). Для возражений, сомнений и творчества на занятиях не
оставалось места. Этот идеал образования действует, впрочем, еще и по
сегодняшний день. Все еще можно встретить в материковой части Китая или на
Тайване учителей, которые на занятиях читают вслух из учебника фразу за фразой
и заставляют класс читать за собой.
Внутри
общества конфуцианец был частью простого, но строгого порядка вещей. Этот
порядок состоял из пяти основных соотношений: между высоким и низким, между родителями
и детьми, между мужчиной и женщиной, между младшим и старшим братом и между
младшим и старшим другом. Основными они назывались потому, что должны были охватывать
все мыслимые сочетания этих соотношений (кроме равноправных). Они провозглашали
превосходство мужского! пола перед женским, первенство старших по отношению к
младшим власть вышестоящих над подчиненными.
Между
отдающими приказы и получающими их должны царить тонко выстроенные, неравные
взаимоотношения. Власть имущий опирался на то, что позволял царить добру и
человечности, подчиненные должны были благодарить его за это со смирением и
исполнением долга. Сам Конфуций, возможно, ясно осознавал деликатное равновесие
таких соотношений:
«Государь -
это корабль. Его подданные - это вода. Вода - это то, что несет на себе корабль,
но она может его и опрокинуть...»
В реальности
отношения между теми, кто в основном имел власть, и теми, кто в основном имел
обязанности, были односторонними.
Деспотию
патриархата чувствовал каждый отдельный человек, прежде всего, в собственной
семье. В этом отношении в крестьянском китайском мире к сегодняшнему дню изменилось
немногое, а почти 80% китайцев живут в деревнях. На Тайване даже городское общество
еще несет частично патриархальные черты, что, возможно, вызвано также и
временем японской оккупации. «Имеется пять сил, - гласит шутливая японская пословица,
- огонь, вода, град, молния и отец». То, что в такого рода узаконенной роли
властелина семьи хорошо чувствовали себя прежде всего тираничные и грубые
мужчины, является темой с незначительными вариациями в китайской женской
литературе. Насилие с одной стороны и бессилие с другой царило в
соответствующих описаниях безрадостных семейных будней, которые во многих
местах еще не ушли в прошлое.
«Сыновья
почтительность» была лозунгом, который должен был задушить в зародыше любое
желание младшего. Прежде всего это касалось почитания сыновьями: кроме слепого
послушания в будничных делах, это также проявлялось, например, в откровенном принуждении
при выборе супруги. Личные пристрастия сына ставились на задний план. Выбиралась
женщина, которая нравилась его родителям. Даже в наши дни браки по договоренности
в сельских районах континентального Китая - не редкость. Многие десятилетние
дети уже сосватаны.
К важнейшим
обязанностям сыновей (особенно старших) и их жен принадлежали в традиционном
Китае обеспечение стариков и почитание предков. Родные дочери семьи не
подходили к данному случаю. Они были бесполезны, «как пролитая вода», так как
они выходили замуж и видели потом семью, в которой родились, лишь изредка.
Ответственность лежала только на потомках мужского рода. Худшее, что они могли
позволить себе сделать, чтобы потерять уважение к предкам, было не дать миру
сыновей, так как это означало вымирание семьи. Не только в новые времена
некоторые семьи не доставляют себе хлопот, чтобы выкормить новорожденную
девочку (смотрите также главу «Роли женщин»). Смерть дочерей имеет давнюю
традицию. В 1083 году поэт Су Гунпо сообщал о крестьянах из Вучанга:
«Особенно они
не согласны с тем, что должны воспитывать больше дочерей; последствия таковы,
что в этой области больше мужчин, чем женщин, следовательно, много холостяков.
Часто новорожденную, едва только увидевшую свет божий, топят в ледяной воде»9.
Сегодня в
Китае мужчин на 50 миллионов больше, чем женщин, своем учении о государстве
конфуцианство полагается также на патриархальную концепцию успеха.
Воспитательная
сила приобретенных добродетелей оценивалась выше, чем предписания и законы.
Конфуцианский служащий правил благодаря своему этическому авторитету:
«Если народом
управлять с помощью специальных приемов и захотеть властвовать с помощью
наказаний, то народ будет искать, как их избежать, но не будет испытывать
стыда. Если управлять им, напротив, с добродетелью и править им с приличием,
тогда будет он испытывать стыд и иметь правильные основные принципы».
Критики
упрекают конфуцианство в том, что таким образом оно содействовало презрению
обязательного закона, и человеческому - прежде всего человеческому - фактору
надо было вручать в общественной жизни слишком большую свободу действий.
Естественно, что моральный самоконтроль, который теоретически предписывался
правящей элите, не всегда работал так, как должен был бы работать. Так как
конфуцианская иерархия в первую очередь была связана с опорой не на законы, а
на важные персоны, ее представители почти автоматически поощрялись к произволу
и злоупотреблению властью.
Все же
конфуцианство остается на протяжении более двух тысячелетий единственно
прочной и благополучной государственной силой. Его доктрина соответствует
крестьянской структуре страны, этические ценности, пропагандируемые им, без
труда подходят почти каждой диктаторской форме правления, а ее бюрократия
убеждает своей недемократической эффективностью. Появившиеся позднее «красные
мандарины» КПК должны были из этого многое перенять. Свое наибольшее действие
конфуцианство проявляло в семейной сфере. Оно было духовным фундаментом для
типично китайского семейного эгоизма и иерархического мышления внутри
общества. Именно здесь он актуален сегодня как нигде и никогда.
Даосизм
Дополнением к
конфуцианству является даосизм, который возник примерно в то же время.
Конфуцианской верности государству он противопоставлял прямо-таки анархическую
игривость, вместо семейного эгоизма он делал упор на эгоизм одиночек,
иссушенную добродетель особ благородного происхождения он встречал насмешливым
хохотом.
Он, пожалуй,
является самым многоцветным духовным направлением Китая. Будучи вначале
философией жизни, он соединился позже, став популярным в широких народных
слоях, с религиозными и фольклорными элементами.
Его
основателями считаются Лао Цзы (VI-V век до н.э.) и Чжуанцзы (IV-III век до н.э.). Лао Цзы оставил после
себя наследие, состоящее из тонкого томика с 81 изречением, которые были
достаточно неясными для того, чтобы более двух тысячелетий призывать к их истолкованию
интеллектуалов всего мира:
«Есть
сущность, образованная из непостижимого, которое отстоит от неба и земли.
Спокойна была она, пуста, сама в себе и неизменна. Она двигалась во всех
направлениях, не прекращая движения. Я не знаю ее имени, но его обозначение
читается Лао (путь). Если бы я хотел найти для нее имя, я назвал бы ее Великой.
Великая - означает распространяется. Распространяется - значит даль. Даль
означает возвращение»".
Наряду с
такими мистическими рассуждениями, мы встречаем в этом труде сильную критику
цивилизации и идеи, которые могли бы служить основным инструментом любому
тирану, но несомненно были наивными по намерениям:
«В древности
правили те, кто познал учение о дао (пути), народ его не знал, тем временем
правили они прозорливо, так как оставляли народ в неведении. Потому что, если
плохо управлять народом, тогда дело пойдет к тому, что он много узнает. Кто
управляет государством с помощью знающих, будет вором у государства. Кто правит
без них, является для государства благом».
Вообще,
лучшим считался правитель, который совершенно не вмешивался в дела своих
подданных:
«Я
бездействую, и народ меняется сам собой. Я люблю спокойствие, и народ будет сам
по себе честным. Я не преследую никаких намерений, и народ будет сам богатым. Я
не имею никаких пожеланий, и народ сам по себе прост». Довольный народ «имеет
корабли и повозки, все же никто не ездит на них. Он имеет оружие и войска, все
же никто не позволяет применять их».
Народ не
использует иероглифов, но возвращается к употреблению веревок с узлами, так как
простота «подслащивает пищу, украшает одежду, благоустраивает жилища и получает
от обычаев радость. Она может издали увидеть соседнее государство, она слышит
оглушительные крики их куриц и собак, и все же доживает в этом народе до старости,
не побывав там (в соседнем царстве) хоть однажды».
То, что
сегодня мы можем высмеивать как общественную утопию культурно отсталых
выскочек, снова и снова оказывалось в китайской истории горючей смесью для
движений против политических правящих кругов.
Одна из самых
успешных азиатских стратегий достижения успеха -пассивное, безвольное
сопротивление - была, по-видимому, изобретена Лао Цзы: «мягкая вода побеждает
жесткий камень».
Большим
спросом пользовался даосизм во времена политических неурядиц. Он предлагал
духовную родину всем тем, кто не мог совладать с миром таким, каков он был. Внутреннее
состояние нетребовательности и медитативного погружения в «высшие сущности»
оставалась альтернативой для миросозерцания, ориентированного на насущные проблемы
конфуцианца.
На западе это
почти неизвестный, однако в самом Китае еще более популярный, чем изречения Лао
Цзы, человек - речь идет о философе Чжуанцзы, написавшем «Правдивую книгу о
Южной стране процветания». Нам она представляется язвительным, переполненным
юмора поэтическим трудом китайской философии, и конечно, не будет преувеличением
назвать ее культовой книгой художественной и духовной элиты Китая: следы ее
влияния можно обнаружить в современных романах, так же как в старых картинах
или стихотворениях.
Сама книга
содержит изобилие анекдотов, притч, рассуждений, сказок, рифмованных изречений
и старых мифов, которые питаются из самых различных источников. Общим, как
кажется авторам, прежде всего, было одно: они были, как и ранние конфуцианцы,
детьми хаотичного и запутанного времени. Выводы, которые они делали из
несчастий колеблющегося мира, были, разумеется, иными. Вместо того чтобы активно
выступать за изменение существующих условий к лучшему, человек должен был
отстраниться от безрассудных поступков мира и искать душевное спокойствие в
согласии с великим путем, той таинственной первопричиной всего сущего, которую
нельзя описать словами. By
Вэй, невмешательство в естественный ход вещей, гласила максима, так как вся
неупорядоченность в мире вызывается теми, кто хотел навязать свои искусственные
порядки, говорят конфуцианцы. Своей болтовней о долге и правах, о хорошем и
плохом, о верховных и нижестоящих они вносили только замешательство в сердца
людей, отдаляли людей от их естественных способностей. Восхвалим человека,
который так мало наделен используемыми общественными способностями, что будет
рассматриваться своими современниками сквозь пальцы! У него есть время
погружать себя в великий мир природы и находить правильную жизнь. Наполненное
любовью стихотворение о Джуанцзы, написанное в более позднее время, гласит:
Мужчина из
первейших не был писарем. Он не мог избрать себе никакой должности в мире.
Случай дал ему мелкую должность: На досуге сосчитать несколько деревьев. (Ван
Вэй, VIII век)
Описанный
здесь отказ от высокой должности объясняется, пожалуй, с одной стороны
опасностями, которые были связаны в политически беспокойные времена со светской
ответственностью. Кто не поднялся, не мог глубоко упасть. К другой стороны, она
коренится также в изолированности крестьянской жизни, так как что могло
огорчать крестьянина в провинции из текущей политики столицы? Древняя песня
народа гласит:
«Солнце
всходит, тогда мы работаем. Солнце заходит, тогда мы отдыхаем. Мы роем колодцы
и пьем. Мы пашем поле и едим. Какое отношение к нам имеет власть императора?»
Точка зрения
на «высшее начальство», которая сохраняется до сегодняшнего дня.
Как ни мало
даосизм Джуанцзы мог нравиться активным, державным силам, однако он всегда
восхищал людей, стоящих вне власти в Китае. Конфуцианец, занимавший важную
должность, который возвращается обратно после долгих лет службы в поместье,
чтобы учиться даосизму -этот образ стал весьма популярным. Книга Джуанцзы, полная
острот и юмора, стала весьма популярным чтивом.
Из даоизма
ранних мистиков, которые доверяли силе своего духа и своего сердца, чтобы
принимать и жизнь, и смерть с одинаковым мужеством, образовалась в течение
столетий пестрая смесь из шаманских фантазий о всемогуществе, магии, алхимии и
различных практик, берущих свое начало из народных верований, которые должны
были служить продлению жизни или даже достижению бессмертия. Последнее делало
веру политическим фактором риска. Мятежники, которые были убеждены благодаря
даосским намекам в собственной неприкосновенности, вставали во главе многих
народных восстаний, например так называемого «боксерского восстания» в начале
нового столетия. Цель восставших была известна: выгнать «чужого черта» -
западные силы - из страны. Вместо них в открытом пушечном огне иностранцев
тысячами умирали боксеры. Их вера в то, что они неуязвимы для чужого оружия,
стала для них судьбой и подарила Китаю еще одно поражение.
Философия Инь
и Ян, вероятно, самое древнее направление философской мысли Китая, также
переплелось с народным даосизмом.
Понятия Инь и
Ян обозначают женский и мужской элемент, который действует во всех сущностях.
Представление выводится из наблюдения что горы имеют солнечную и теневую
сторону, причем солнечной стороной является Ян, а теневой стороной - Инь. Ян и
Инь являются, таким образом, противоположностями, которые дополняют друг друга.
Мужская сила Ян действует сильнее всего в свете, огне, сухости, воздухе,
легкости, жаре, твердости или в летнем времени года. Женская сила Инь действует
в темноте, воде, влажности, тяжести, холоде, мягкости или в зимнем времени
года. Все сущности должны подчиняться в конце концов Инь, или, соответственно,
Ян. Типичное животное Инь, например, - рыба, так как она живет в воде. Типичное
животное Ян, напротив, - птица, или летающий дракон. Инь-Ян - представления
охватывали каждую сферу жизни, даже кухню. Даже сегодня беременные женщины едят
преимущественно определенную Ян-пищу в надежде, что ребенок будет юношей!
Традиционная китайская медицина не была возможна без даосской Инь-Ян философии.
Когда равновесие между Инь и Ян в организме нарушено, появляются болезни, симптомы
которых говорят о степени тяжести нарушения. Предсказатели и специалисты по истолкованию
календарей предлагают сулящие счастье дни, имена или поступки, рассчитывают
Инь-Ян-влияние, так же, как гонконгские архитекторы, которые планируют
строительство банков и гостиниц.
Несмотря на
то, что такие магические представления противоречили холодному рационализму
раннего конфуцианства, даосизм и конфуцианство, тем не менее, не были безусловно
заклятыми врагами. Самые чистые их представители хотя и враждовали, однако в основе
своей отражали оба направления развития китайской народной культуры. Средний китаец
вел себя по-конфуциански в отношении собственной семьи, полагался при важных решениях
на всякий случай на своего предсказателя и проявлял по отношению к государству
и обществу даосскую небрежность. Социальную ответственность принимали только
для своих.
Буддизм
Буддизм,
первоначально индийского происхождения, является самой молодой из великих
китайских религий: он мог утвердиться только через столетия после переломного
периода в истории Китая. Имея очень много общего с даосизмом, он приобрел со
временем большое распространение. Буддизм заполнил пробел в духовной жизни,
так как придавал смерти человека глубокий смысл. Конфуцианство занималось
траурно-ритуальными деталями, а даосизм колебался, признавая наличие смерти,
между покорностью судьбе и мечтами о бессмертии. Буддизму оставалось примирить
живущих с преходящим характером их жизни. Основной являлась та мысль, что жизнь
- страдание, и избавление от страдания - уход в Ничто (нирвану).
Чтобы туда
удалиться, существо должно возродиться во всех возможных перевоплощениях,
точнее, пройти постепенный процесс очищения, который достигнет высшей точки в
человеке. Только человеку возможно находить свет, который указывает путь в
нирвану. Только он может освободиться от всех страстей и предпочтений, которые
затягивают его в земные мучения. Если человек умертвил в себе все ощущения,
кроме, разве что, безграничного сочувствия к созданиям, которые далее должны
проходить сквозь круговорот жизни и смерти, тогда он считался Бодисатвой.
Бодисатва
находится в этом мире, чтобы содействовать другим в освещении пути, хотя он
уже, собственно, оставил ничтожность иллюзий и мог бы как Будда перейти в
Ничто. Дальнейшее утешение отречения является последней целью всех земных
надежд:
«В поздние
годы возвращаются домой за тишиной:
Тысяча вещей
не трогает сердце. Остается только желание ничего больше не желать. Узнав
пустоту, иду я в направлении леса.
Ветер из
сосен дует и расторгает путы, Горная луна светит на струны арфы. Ты спрашиваешь,
что, наконец, является смыслом бытия? Песня рыбаков на просторе потока...»
(Вань Вэй, буддийский поэт, VIII век)
Звучащий
здесь высокий изотерический идеал в варианте любви к будничной жизни изменился
в Китае до неузнаваемости. Пустоты, как кажется, для большинства людей слишком
мало: во время расцвета китайского буддизма существовало множество направлений
веры, которые предлагали более или менее простые методы для достижения вечного
блаженства. Так, имелось учение «чистой страны», проповедовавшее, что все люди,
которые имеют благие желания, должны медитировать от одного до семи дней для
того, чтобы воззвать к Будде; тогда в их смертный час он сам проводит их в рай.
Другие направления веры полагались на то, что декламирование определенной
сутры могло бы спасти от любого бедствия; или они, как католическая церковь в
средневековье, заставляли дорого оплачивать достижение благополучия души. В IX
столетии буддийская церковь, воодушевленная первоначально идеалом отсутствия
собственности, сделалась такой богатой, что государство, заботясь о своем
доходе, приняло меры. V тысяч монастырей стали отбирать средства, монахов и
монахинь возвращать в мирскую жизнь, золотые статуи Будды переплавляли. От
этого удара буддизм в Китае больше уже не пришел в себя. Его различные школы и
секты существовали дальше и дожили до нашего столетия, все же широкой,
мобилизующей все слои общества народной религией он больше быть не мог.
Одна
буддийская секта обсуждается в этом разделе подробнее, таи как, с одной стороны,
ее влияние на интеллектуальную элиту Восточной Азии было очень большим, с другой
стороны, она также и на западе пробуждает большое любопытство и интерес. Здесь
в стране она известна под именем Дзен и принимается многими за японскую форму
буддизма. Фактически Дзен пришла из Китая - китайское ее название Чан - и была
создана в VI веке н.э. Чан уповает на внезапное озарение одного мгновения: ни
постижение учения Будды, ни продолжительные умственные тренировки не должны ему
предшествовать. Истина может самопроизвольно явиться человеку при рубке
древесины или ношении воды, или медитационная головоломка в своей полной неразрешимости
может помочь пришедшему в виде озарения знанием. Для этого не существует
твердых правил. Так же мало монастырская иерархия ручается за уровень познания
своих представителей.
Так, любимыми
героями Чан являются, скажем, не почтенные патриархи и аббаты, а повар
Ханьшань и его поваренок Шидэ, которые проводили свое время в монастыре со всевозможными
шутками и искали уединения лишь тогда, когда хотели удовлетворить любопытство.
Типичное для
Чан подчеркивание спонтанного и ненадуманного сильно повлияло на литературу и
искусство Восточной Азии. Одним из самых прекрасных примеров этого является
китайская живопись тушью. Картины, написанные тушью, нельзя, как картины, написанные
маслом, подправлять кистью, перерисовывать и изменять. Первый стихийный набросок
должен остаться. Формы, на которые кисть только намекает, совершенствуются в
глазах зрителя, создавая картину, передающую настроение. Картина, которая
называется просто «Вечерние колокола дальнего храма» и состоит из нескольких
тонких штрихов и разбегающихся пятен, производит при длительном рассмотрении
иллюзию дали и вечернего покоя, в котором, кажется, слышится звон. Искусство
намека, которое было принято в китайской традиционной живописи, достигало своей
неповторимой вершины в кажущихся мимолетно набросанными произведениях
художников школы Чан.
В нашем
столетии великие буддийские достижения в области культуры Китая принадлежат
уже прошлому. В материковой части Китая буддийские монастыри, так же как религиозная
активность всех других направлений веры, находились в последние десятилетия
под неусыпным государственным наблюдением. Некоторые священные места выжили вообще
только как туристические аттракционы. Приведет ли теперь снова расцветающая
религиозная жизнь в Южном Китае к обновлению буддийской церкви, покажет время.
На Тайване ограничиваются верующие, практикующие буддизм. Несмотря на это,
буддийский способ мышления обнаруживается также в народных верованиях, где он
гармонично смешивается с другими представлениями.
Единственной
страной в пределах «китайской» культурной сферы, в которой вариант буддизма
сегодня живет и имеет важное значение, является Тибет. Ламаизм (тантрический
буддизм), как называется тибетская вера, объединил целый народ в пассивном
сопротивлении против оккупантов. Убийство пятой части тибетского населения и
подавление всей религиозной жизни в течение сорока лет не смогли ничего в этом
изменить.
|
