Туристический центр "Магнит Байкал"
                                                                                
                                                                                                                                    

Пятница, 24.11.2017, 04:35
Приветствую Вас Гость | Регистрация | Вход

Страны, города, курорты...

Главная » Файлы » Эти поразительные китайцы


Конфуцианство, даосизм, буддизм
[ ] 02.10.2010, 14:50
Культурно-исторические рамки: картина мира, история, язык
Конфуцианство, даосизм, буддизм
Благодарение Будде, госпожа Ван получила сыночка. Месяцами съедала она по фунту грецких орехов в день, чтобы маленькое сокровище полу­чило черные волосы и глаза. Она назовет его Жинбен - Золотой Источ­ник, потому что это имя, как сказал прорицатель, обязательно принесет счастье.
Существует три совершенно разных взгляда на мир, которые перекре­щиваются здесь и которые от колыбели до смертного одра сопровожда­ют жизнь большинства китайцев. Конфуцианство, даосизм и буддизм часто причисляют к отмершим мировоззрениям, тогда как на самом де­ле они были только временно угнетены.
Конфуцианство
Прежде всего, конфуцианство придало китайскому обществу его ти­пичные черты: оно сформировало его классовое мышление, его семей­ный уклад и его трудно разгадываемое переплетение отношений, в ко­тором власть отдельного человека всегда значила больше, чем закон. Названное по имени философа Конфуция (VI-V век до н.э.), конфуци­анство было в своих начальных положениях очень подходящей идеологией.
«Уважайте духов и демонов, но держитесь от них на расстоянии», - гла­сит один из прагматичных выводов мудреца, так как:
«Мы знаем еще так мало о жизни, что же мы в таком случае можем знать о смерти?»
Его обращенность к миру явилась причиной его успеха. Имелись на­сущные практические вопросы, которыми занимались ранние последо­ватели учения Конфуция, прежде всего вопрос о твердом обществен­ном порядке. Это объяснялось тем, что Конфуций и его ученики жили во времена, когда Китай был раздроблен на множество отдельных царств: повсюду вспыхивали сражения. Правда, этому «Хаосу под небе­сами» обязаны потомки не достигаемым уже в позднейшие времена разнообразием духовной жизни. Самые разные философские течения состязались в том, чтобы уловить проблемы эпохи.
Концепция конфуцианства была тенденциозной и всепроникающей. Оно видело решение в абсолютно иерархической системе власти, кото­рая действовала даже в самых личных областях жизни; здесь семья, как наименьшая единица общества, была примером:
«Если сам человек в порядке, то и семья в порядке. Если семья в по­рядке, то и государство в порядке. Если государство в порядке, то и мир в порядке».
Избранный выделялся рядом добродетелей, которые должны были быть отвратительны несдержанным, мятущимся и свободолюбивым ду­шам.
«Младший сын должен проявлять дома детскую любовь, а вне дома уважение перед старшими, он должен быть серьезным и правдивым, пе­реполняться любовью ко всем и всегда придерживаться благонравия. Ес­ли он после исполнения всего этого чувствует еще в себе силы, тогда он может заняться еще и наукой».
«Благородный муж» был проникнут сознанием долга и чувством чес­ти, он правильно соблюдал формальные предписания, вернее, ритуалы и сдерживал свой темперамент. Он был в согласии с самим собой, пото­му что всегда придерживался того, что было правильным:
«Того, что не соответствует приличию и обычаю, он не видит; того, что не соответствует приличию и обычаю, он не слышит; о том, что не соответствует приличию и обычаю, он не говорит; того, что не соответ­ствует приличию и обычаю, он не делает».
Как сын, служил он своим родителям с полным послушанием. Как отец, он был строг, неуступчив, но благосклонен, как чиновник - непод­купен и честен. Скорее он простится со своей жизнью, чем отступит от своих принципов:
«Я люблю рыбу, и медвежьи лапы я тоже люблю. Если я не могу иметь и то, и другое вместе, я отказываюсь от рыбы и выбираю медвежьи лапы. Также люблю я жизнь и равным образом - справедливость. Если я не могу иметь и то, и другое вместе, я вручаю свою жизнь судьбе и выби­раю справедливость».
Конфуцианский ученый знал свою литературу, конфуцианских классиков, наизусть. Свое усердие в учебе он не должен был снижать никогда.
«Учитесь так, словно вы никогда не достигнете цели и все еще долж­ны опасаться эту цель потерять».
Учеба в прошлом веке почти повсеместно проводилась по конфуциан­ским правилам, чаще всего устно. Учителям не нужны были педагогиче­ские знания, так как главная их задача состояла в том, чтобы ученика, у которого при пересказе наизусть проскальзывала ошибка, болезненно за это наказывать (смотрите также главу «Просвещенная элита»). Для возражений, сомнений и творчества на занятиях не оставалось места. Этот идеал образования действует, впрочем, еще и по сегодняшний день. Все еще можно встретить в материковой части Китая или на Тайване учите­лей, которые на занятиях читают вслух из учебника фразу за фразой и заставляют класс читать за собой.
Внутри общества конфуцианец был частью простого, но строгого порядка вещей. Этот порядок состоял из пяти основных соотношений: между высоким и низким, между родителями и детьми, между мужчи­ной и женщиной, между младшим и старшим братом и между млад­шим и старшим другом. Основными они назывались потому, что должны были охватывать все мыслимые сочетания этих соотношений (кроме равноправных). Они провозглашали превосходство мужского! пола перед женским, первенство старших по отношению к младшим власть вышестоящих над подчиненными.
Между отдающими приказы и получающими их должны царить тонко выстроенные, неравные взаимоотношения. Власть имущий опирался на то, что позволял царить добру и человечности, подчиненные должны были благодарить его за это со смирением и исполнением долга. Сам Конфуций, возможно, ясно осознавал деликатное равновесие таких со­отношений:
«Государь - это корабль. Его подданные - это вода. Вода - это то, что несет на себе корабль, но она может его и опрокинуть...»
В реальности отношения между теми, кто в основном имел власть, и теми, кто в основном имел обязанности, были односторонними.
Деспотию патриархата чувствовал каждый отдельный человек, преж­де всего, в собственной семье. В этом отношении в крестьянском китай­ском мире к сегодняшнему дню изменилось немногое, а почти 80% ки­тайцев живут в деревнях. На Тайване даже городское общество еще не­сет частично патриархальные черты, что, возможно, вызвано также и временем японской оккупации. «Имеется пять сил, - гласит шутливая японская пословица, - огонь, вода, град, молния и отец». То, что в тако­го рода узаконенной роли властелина семьи хорошо чувствовали себя прежде всего тираничные и грубые мужчины, является темой с незначи­тельными вариациями в китайской женской литературе. Насилие с од­ной стороны и бессилие с другой царило в соответствующих описаниях безрадостных семейных будней, которые во многих местах еще не ушли в прошлое.
«Сыновья почтительность» была лозунгом, который должен был заду­шить в зародыше любое желание младшего. Прежде всего это касалось почитания сыновьями: кроме слепого послушания в будничных делах, это также проявлялось, например, в откровенном принуждении при выбо­ре супруги. Личные пристрастия сына ставились на задний план. Выби­ралась женщина, которая нравилась его родителям. Даже в наши дни браки по договоренности в сельских районах континентального Китая - не редкость. Многие десятилетние дети уже сосватаны.
К важнейшим обязанностям сыновей (особенно старших) и их жен принадлежали в традиционном Китае обеспечение стариков и почита­ние предков. Родные дочери семьи не подходили к данному случаю. Они были бесполезны, «как пролитая вода», так как они выходили замуж и видели потом семью, в которой родились, лишь изредка. Ответствен­ность лежала только на потомках мужского рода. Худшее, что они могли позволить себе сделать, чтобы потерять уважение к предкам, было не дать миру сыновей, так как это означало вымирание семьи. Не только в новые времена некоторые семьи не доставляют себе хлопот, чтобы вы­кормить новорожденную девочку (смотрите также главу «Роли жен­щин»). Смерть дочерей имеет давнюю традицию. В 1083 году поэт Су Гунпо сообщал о крестьянах из Вучанга:
«Особенно они не согласны с тем, что должны воспитывать больше дочерей; последствия таковы, что в этой области больше мужчин, чем женщин, следовательно, много холостяков. Часто новорожденную, едва только увидевшую свет божий, топят в ледяной воде»9.
Сегодня в Китае мужчин на 50 миллионов больше, чем женщин, своем учении о государстве конфуцианство полагается также на па­триархальную концепцию успеха.
Воспитательная сила приобретенных добродетелей оценивалась вы­ше, чем предписания и законы. Конфуцианский служащий правил благо­даря своему этическому авторитету:
«Если народом управлять с помощью специальных приемов и захотеть властвовать с помощью наказаний, то народ будет искать, как их избе­жать, но не будет испытывать стыда. Если управлять им, напротив, с до­бродетелью и править им с приличием, тогда будет он испытывать стыд и иметь правильные основные принципы».
Критики упрекают конфуцианство в том, что таким образом оно со­действовало презрению обязательного закона, и человеческому - преж­де всего человеческому - фактору надо было вручать в общественной жизни слишком большую свободу действий. Естественно, что мораль­ный самоконтроль, который теоретически предписывался правящей эли­те, не всегда работал так, как должен был бы работать. Так как конфуци­анская иерархия в первую очередь была связана с опорой не на законы, а на важные персоны, ее представители почти автоматически поощря­лись к произволу и злоупотреблению властью.
Все же конфуцианство остается на протяжении более двух тысяче­летий единственно прочной и благополучной государственной силой. Его доктрина соответствует крестьянской структуре страны, этические ценности, пропагандируемые им, без труда подходят почти каждой диктаторской форме правления, а ее бюрократия убеждает своей не­демократической эффективностью. Появившиеся позднее «красные мандарины» КПК должны были из этого многое перенять. Свое наи­большее действие конфуцианство проявляло в семейной сфере. Оно было духовным фундаментом для типично китайского семейного эго­изма и иерархического мышления внутри общества. Именно здесь он актуален сегодня как нигде и никогда.
Даосизм
Дополнением к конфуцианству является даосизм, который возник при­мерно в то же время. Конфуцианской верности государству он противо­поставлял прямо-таки анархическую игривость, вместо семейного эгоиз­ма он делал упор на эгоизм одиночек, иссушенную добродетель особ благородного происхождения он встречал насмешливым хохотом.
Он, пожалуй, является самым многоцветным духовным направлением Китая. Будучи вначале философией жизни, он соединился позже, став популярным в широких народных слоях, с религиозными и фольклорны­ми элементами.
Его основателями считаются Лао Цзы (VI-V век до н.э.) и Чжуанцзы (IV-III век до н.э.). Лао Цзы оставил после себя наследие, состоящее из тонкого томика с 81 изречением, которые были достаточно неясными для того, чтобы более двух тысячелетий призывать к их истолкованию интеллектуалов всего мира:
«Есть сущность, образованная из непостижимого, которое отстоит от неба и земли. Спокойна была она, пуста, сама в себе и неизменна. Она двигалась во всех направлениях, не прекращая движения. Я не знаю ее имени, но его обозначение читается Лао (путь). Если бы я хотел найти для нее имя, я назвал бы ее Великой. Великая - означает распространя­ется. Распространяется - значит даль. Даль означает возвращение»".
Наряду с такими мистическими рассуждениями, мы встречаем в этом труде сильную критику цивилизации и идеи, которые могли бы служить основным инструментом любому тирану, но несомненно были наивными по намерениям:
«В древности правили те, кто познал учение о дао (пути), народ его не знал, тем временем правили они прозорливо, так как оставляли народ в неведении. Потому что, если плохо управлять народом, тогда дело пой­дет к тому, что он много узнает. Кто управляет государством с помощью знающих, будет вором у государства. Кто правит без них, является для государства благом».
Вообще, лучшим считался правитель, который совершенно не вмеши­вался в дела своих подданных:
«Я бездействую, и народ меняется сам собой. Я люблю спокойствие, и народ будет сам по себе честным. Я не преследую никаких намерений, и народ будет сам богатым. Я не имею никаких пожеланий, и народ сам по себе прост». Довольный народ «имеет корабли и повозки, все же никто не ездит на них. Он имеет оружие и войска, все же никто не позволяет применять их».
Народ не использует иероглифов, но возвращается к употреблению веревок с узлами, так как простота «подслащивает пищу, украшает одежду, благоустраивает жилища и получает от обычаев радость. Она может издали увидеть соседнее государство, она слышит оглушитель­ные крики их куриц и собак, и все же доживает в этом народе до старо­сти, не побывав там (в соседнем царстве) хоть однажды».
То, что сегодня мы можем высмеивать как общественную утопию культурно отсталых выскочек, снова и снова оказывалось в китайской ис­тории горючей смесью для движений против политических правящих кругов.
Одна из самых успешных азиатских стратегий достижения успеха -пассивное, безвольное сопротивление - была, по-видимому, изобретена Лао Цзы: «мягкая вода побеждает жесткий камень».
Большим спросом пользовался даосизм во времена политических не­урядиц. Он предлагал духовную родину всем тем, кто не мог совладать с миром таким, каков он был. Внутреннее состояние нетребовательнос­ти и медитативного погружения в «высшие сущности» оставалась альтер­нативой для миросозерцания, ориентированного на насущные проблемы конфуцианца.
На западе это почти неизвестный, однако в самом Китае еще более популярный, чем изречения Лао Цзы, человек - речь идет о философе Чжуанцзы, написавшем «Правдивую книгу о Южной стране процвета­ния». Нам она представляется язвительным, переполненным юмора по­этическим трудом китайской философии, и конечно, не будет преувели­чением назвать ее культовой книгой художественной и духовной элиты Китая: следы ее влияния можно обнаружить в современных романах, так же как в старых картинах или стихотворениях.
Сама книга содержит изобилие анекдотов, притч, рассуждений, ска­зок, рифмованных изречений и старых мифов, которые питаются из са­мых различных источников. Общим, как кажется авторам, прежде все­го, было одно: они были, как и ранние конфуцианцы, детьми хаотично­го и запутанного времени. Выводы, которые они делали из несчастий ко­леблющегося мира, были, разумеется, иными. Вместо того чтобы актив­но выступать за изменение существующих условий к лучшему, человек должен был отстраниться от безрассудных поступков мира и искать ду­шевное спокойствие в согласии с великим путем, той таинственной пер­вопричиной всего сущего, которую нельзя описать словами. By Вэй, не­вмешательство в естественный ход вещей, гласила максима, так как вся неупорядоченность в мире вызывается теми, кто хотел навязать свои ис­кусственные порядки, говорят конфуцианцы. Своей болтовней о долге и правах, о хорошем и плохом, о верховных и нижестоящих они вносили только замешательство в сердца людей, отдаляли людей от их естествен­ных способностей. Восхвалим человека, который так мало наделен ис­пользуемыми общественными способностями, что будет рассматривать­ся своими современниками сквозь пальцы! У него есть время погружать себя в великий мир природы и находить правильную жизнь. Наполнен­ное любовью стихотворение о Джуанцзы, написанное в более позднее время, гласит:
Мужчина из первейших не был писарем. Он не мог избрать себе никакой должности в мире. Случай дал ему мелкую должность: На досуге сосчитать несколько деревьев. (Ван Вэй, VIII век)
Описанный здесь отказ от высокой должности объясняется, пожалуй, с одной стороны опасностями, которые были связаны в политически беспокойные времена со светской ответственностью. Кто не поднялся, не мог глубоко упасть. К другой стороны, она коренится также в изоли­рованности крестьянской жизни, так как что могло огорчать крестьяни­на в провинции из текущей политики столицы? Древняя песня народа гласит:
«Солнце всходит, тогда мы работаем. Солнце заходит, тогда мы отдыхаем. Мы роем колодцы и пьем. Мы пашем поле и едим. Какое отношение к нам имеет власть императора?»
Точка зрения на «высшее начальство», которая сохраняется до сего­дняшнего дня.
Как ни мало даосизм Джуанцзы мог нравиться активным, держав­ным силам, однако он всегда восхищал людей, стоящих вне власти в Китае. Конфуцианец, занимавший важную должность, который возвра­щается обратно после долгих лет службы в поместье, чтобы учиться даосизму -этот образ стал весьма популярным. Книга Джуанцзы, пол­ная острот и юмора, стала весьма популярным чтивом.
Из даоизма ранних мистиков, которые доверяли силе своего духа и своего сердца, чтобы принимать и жизнь, и смерть с одинаковым муже­ством, образовалась в течение столетий пестрая смесь из шаманских фантазий о всемогуществе, магии, алхимии и различных практик, берущих свое начало из народных верований, которые должны были слу­жить продлению жизни или даже достижению бессмертия. Последнее делало веру политическим фактором риска. Мятежники, которые были убеждены благодаря даосским намекам в собственной неприкосновенности, вставали во главе многих народных восстаний, например так называемого «боксерского восстания» в начале нового столетия. Цель восставших была известна: выгнать «чужого черта» - западные силы - из страны. Вместо них в открытом пушечном огне иностранцев тысячами умирали боксеры. Их вера в то, что они неуязвимы для чужого оружия, стала для них судьбой и подарила Китаю еще одно поражение.
Философия Инь и Ян, вероятно, самое древнее направление фило­софской мысли Китая, также переплелось с народным даосизмом.
Понятия Инь и Ян обозначают женский и мужской элемент, который действует во всех сущностях. Представление выводится из наблюдения что горы имеют солнечную и теневую сторону, причем солнечной сторо­ной является Ян, а теневой стороной - Инь. Ян и Инь являются, таким образом, противоположностями, которые дополняют друг друга. Мужская сила Ян действует сильнее всего в свете, огне, сухости, воздухе, легкости, жаре, твердости или в летнем времени года. Женская сила Инь действует в темноте, воде, влажности, тяжести, холоде, мягкости или в зимнем времени года. Все сущности должны подчиняться в конце кон­цов Инь, или, соответственно, Ян. Типичное животное Инь, например, - рыба, так как она живет в воде. Типичное животное Ян, напротив, - пти­ца, или летающий дракон. Инь-Ян - представления охватывали каждую сферу жизни, даже кухню. Даже сегодня беременные женщины едят преимущественно определенную Ян-пищу в надежде, что ребенок будет юношей! Традиционная китайская медицина не была возможна без даос­ской Инь-Ян философии. Когда равновесие между Инь и Ян в организ­ме нарушено, появляются болезни, симптомы которых говорят о степе­ни тяжести нарушения. Предсказатели и специалисты по истолкованию календарей предлагают сулящие счастье дни, имена или поступки, рас­считывают Инь-Ян-влияние, так же, как гонконгские архитекторы, кото­рые планируют строительство банков и гостиниц.
Несмотря на то, что такие магические представления противоречили холодному рационализму раннего конфуцианства, даосизм и конфуци­анство, тем не менее, не были безусловно заклятыми врагами. Самые чи­стые их представители хотя и враждовали, однако в основе своей отра­жали оба направления развития китайской народной культуры. Средний китаец вел себя по-конфуциански в отношении собственной семьи, по­лагался при важных решениях на всякий случай на своего предсказателя и проявлял по отношению к государству и обществу даосскую небреж­ность. Социальную ответственность принимали только для своих.
Буддизм
Буддизм, первоначально индийского происхождения, является самой молодой из великих китайских религий: он мог утвердиться только че­рез столетия после переломного периода в истории Китая. Имея очень много общего с даосизмом, он приобрел со временем большое распро­странение. Буддизм заполнил пробел в духовной жизни, так как прида­вал смерти человека глубокий смысл. Конфуцианство занималось траур­но-ритуальными деталями, а даосизм колебался, признавая наличие смерти, между покорностью судьбе и мечтами о бессмертии. Буддизму оставалось примирить живущих с преходящим характером их жизни. Основной являлась та мысль, что жизнь - страдание, и избавление от страдания - уход в Ничто (нирвану).
Чтобы туда удалиться, существо должно возродиться во всех возмож­ных перевоплощениях, точнее, пройти постепенный процесс очищения, который достигнет высшей точки в человеке. Только человеку возмож­но находить свет, который указывает путь в нирвану. Только он может освободиться от всех страстей и предпочтений, которые затягивают его в земные мучения. Если человек умертвил в себе все ощущения, кроме, разве что, безграничного сочувствия к созданиям, которые далее долж­ны проходить сквозь круговорот жизни и смерти, тогда он считался Бодисатвой.
Бодисатва находится в этом мире, чтобы содействовать другим в освещении пути, хотя он уже, собственно, оставил ничтожность иллюзий и мог бы как Будда перейти в Ничто. Дальнейшее утешение отречения является последней целью всех земных надежд:
«В поздние годы возвращаются домой за тишиной:
Тысяча вещей не трогает сердце. Остается только желание ничего больше не желать. Узнав пустоту, иду я в направлении леса.
Ветер из сосен дует и расторгает путы, Горная луна светит на струны арфы. Ты спрашиваешь, что, наконец, является смыслом бытия? Песня рыбаков на просторе потока...» (Вань Вэй, буддийский поэт, VIII век)
Звучащий здесь высокий изотерический идеал в варианте любви к будничной жизни изменился в Китае до неузнаваемости. Пустоты, как кажется, для большинства людей слишком мало: во время расцвета ки­тайского буддизма существовало множество направлений веры, кото­рые предлагали более или менее простые методы для достижения вечно­го блаженства. Так, имелось учение «чистой страны», проповедовавшее, что все люди, которые имеют благие желания, должны медитировать от одного до семи дней для того, чтобы воззвать к Будде; тогда в их смертный час он сам проводит их в рай. Другие направления веры по­лагались на то, что декламирование определенной сутры могло бы спа­сти от любого бедствия; или они, как католическая церковь в средне­вековье, заставляли дорого оплачивать достижение благополучия души. В IX столетии буддийская церковь, воодушевленная первоначально иде­алом отсутствия собственности, сделалась такой богатой, что государство, заботясь о своем доходе, приняло меры. V тысяч монастырей стали отбирать средства, монахов и монахинь возвращать в мирскую жизнь, золотые статуи Будды переплавляли. От этого удара буддизм в Китае больше уже не пришел в себя. Его различные школы и секты существовали дальше и дожили до нашего столетия, все же широкой, мобилизующей все слои общества народной религией он больше быть не мог.
Одна буддийская секта обсуждается в этом разделе подробнее, таи как, с одной стороны, ее влияние на интеллектуальную элиту Восточной Азии было очень большим, с другой стороны, она также и на западе пробуждает большое любопытство и интерес. Здесь в стране она известна под именем Дзен и принимается многими за японскую форму буддизма. Фактически Дзен пришла из Китая - китайское ее название Чан - и была создана в VI веке н.э. Чан уповает на внезапное озарение одного мгновения: ни постижение учения Будды, ни продолжительные умственные тренировки не должны ему предшествовать. Истина может самопроизвольно явиться человеку при рубке древесины или ношении воды, или медитационная головоломка в своей полной неразрешимости может помочь пришедшему в виде озарения знанием. Для этого не существует твердых правил. Так же мало монастырская иерархия ручается за уро­вень познания своих представителей.
Так, любимыми героями Чан являются, скажем, не почтенные патри­архи и аббаты, а повар Ханьшань и его поваренок Шидэ, которые про­водили свое время в монастыре со всевозможными шутками и искали уединения лишь тогда, когда хотели удовлетворить любопытство.
Типичное для Чан подчеркивание спонтанного и ненадуманного силь­но повлияло на литературу и искусство Восточной Азии. Одним из са­мых прекрасных примеров этого является китайская живопись тушью. Картины, написанные тушью, нельзя, как картины, написанные маслом, подправлять кистью, перерисовывать и изменять. Первый стихийный набросок должен остаться. Формы, на которые кисть только намекает, совершенствуются в глазах зрителя, создавая картину, передающую настроение. Картина, которая называется просто «Вечерние колокола дальнего храма» и состоит из нескольких тонких штрихов и разбегаю­щихся пятен, производит при длительном рассмотрении иллюзию дали и вечернего покоя, в котором, кажется, слышится звон. Искусство намека, которое было принято в китайской традиционной живописи, достигало своей неповторимой вершины в кажущихся мимолетно набросанными произведениях художников школы Чан.
В нашем столетии великие буддийские достижения в области культу­ры Китая принадлежат уже прошлому. В материковой части Китая буд­дийские монастыри, так же как религиозная активность всех других на­правлений веры, находились в последние десятилетия под неусыпным государственным наблюдением. Некоторые священные места выжили вообще только как туристические аттракционы. Приведет ли теперь снова расцветающая религиозная жизнь в Южном Китае к обновлению буддийской церкви, покажет время. На Тайване ограничиваются верую­щие, практикующие буддизм. Несмотря на это, буддийский способ мы­шления обнаруживается также в народных верованиях, где он гармонич­но смешивается с другими представлениями.
Единственной страной в пределах «китайской» культурной сферы, в которой вариант буддизма сегодня живет и имеет важное значение, яв­ляется Тибет. Ламаизм (тантрический буддизм), как называется тибет­ская вера, объединил целый народ в пассивном сопротивлении против оккупантов. Убийство пятой части тибетского населения и подавление всей религиозной жизни в течение сорока лет не смогли ничего в этом изменить.



Категория: Эти поразительные китайцы | Добавил: magnitt
Просмотров: 4485 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 2.0/1 |
Всего комментариев: 0

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Copyright MyCorp © 2017
Сайт управляется системой uCoz