Страны, города, курорты...

Основными классами китайского общества во времена династии Цин были крестьяне и помещики-фео­далы. Последние владели значительной частью земли, ко­торую сдавали крестьянам на кабальных условиях, при­сваивая до 70 процентов собранного урожая. Класс фео­далов-угнетателей состоял из нескольких социальных групп: маньчжурская и китайская военно-феодальная знать, столичные и провинциальные сановники и чинов­ники, обычные помещики и, наконец, шэньши— ученое сословие, облеченное правом замещения чиновничьих должностей. Шэньши монополизировали государственный аппарат. Из этой среды, представлявшей собой как бы слу­жилое дворянство, маньчжуры вербовали управителей про­винций, городов, уездов. Европейцы называли китайских чиновников мандари­нами. Слово «мандарин» происходит от португальского mandar — командовать, управлять. В зависимости от сво­их должностных обязанностей мандарины могли быть гражданскими и военными. Они не получали должности по наследству, но рекрутировались из представителей состоя­тельных классов, получивших ученую степень.

При династии Цин вся страна в административном от­ношении была разделена на 18 провинций (шэн), которые, в свою очередь, делились на области (фу), округа (чжоу) и уезды (сянъ). Крупнейшей административной едини­цей — провинцией управлял губернатор. Кроме того, су­ществовала еще и должность наместника, которому были подчинены сразу две или три провинции. Наместник на­делялся большими полномочиями. Во вверенных ему про­винциях он контролировал взимание пошлин, ведал воору­женными силами, сношениями с иностранными государст­вами и т. д. Наместники и губернаторы, назначавшиеся императором, считались высшими сановниками в своих местностях и были единственными посредниками между Сыном Неба и населением.

Маньчжуры вынуждены были привлекать на службу в центральный и местный аппарат китайцев и монголов, но всегда относились к ним с недоверием.

Существовала сложная система вакансий, в соответ­ствии с которой все наиболее ответственные посты в уч­реждениях закреплялись за маньчжурами. Китайские же чиновники могли претендовать лишь на второстепенные должности, и им строго запрещалось занимать вакансии, предназначенные для маньчжуров. Практиковалась также система отводов: когда китаец-чиновник претендовал на определенный пост, его кандидатуру можно было отвести «по причине родственных связей или по причине проис­хождения». Запрещалось, например, служить в одном уч­реждении родственникам-китайцам: дедам и внукам, дя­дям и племянникам, родным братьям. Чиновникам китай­ского происхождения не разрешалось пользоваться пе­чатью — важным атрибутом власти маньчжурской бюро­кратии.

Если высшей территориальной единицей в Срединном государстве считалась провинция, то основной админист­ративной ячейкой местного управления, где претворялись в жизнь императорские указы, был уезд. Все распоряже­ния, исходившие от высших чиновников, проводились в жизнь уездными начальниками, которые были полновласт­ными правителями на местах. Обязанности уездного на­чальника были многообразны: он являлся непосредствен­ным исполнителем императорских указов, судьей в пер­вой инстанции по гражданским и уголовным делам, на­чальником тюрьмы и полиции, собирателем подати.

Самым низшим из всех чиновников считался дибао (нечто вроде старого русского околоточного). Уезды и го­рода делились на участки, и во главе каждого из них сто­ял такой дибао. Обыкновенно эту должность занимали люди без всякого образования. Дибао следовало знать в лицо каждого жителя на своем участке, кто чем занима­ется, где проводит дни и ночи, какие у кого тайные наме­рения и каковы источники доходов. Дибао обладал вполне реальной властью на «своей территории». Он мог выселить без суда любого человека, если считал его пребывание на своем участке вредным. Конечно, высылки удавалось избежать, если бедняга находил деньги, чтобы «отблаго­дарить» дибао.

Дибао обязан был доносить своему непосредственному начальству обо всем, что происходит на участке. Власти требовали даже, чтобы он знал обо всем заранее. Если на участке случались какие-либо важные события, не пред­виденные дибао, его привлекали к ответу. Такие чинов­ники были тесно связаны с опиокурильщиками, морфини­стами, нищими, игроками в азартные игры, ворами. Все эти люди были известны дибао, и он получал с них определенную подать. Только при этом условии их оставляли в покое. Если они не соглашались платить подать, то о них сообщалось местному начальству.

Низшей административной единицей считалась ли — община, объединявшая сто или более дворов. Во главе ли стоял назначенный старшина (личжан). Он отвечал перед вышестоящими властями за уплату налогов всеми чле­нами общины.

Ли делилась на более мелкие объединения — цзя во главе со старостой (цзячжан), в которые входили по де­сять дворов. На стене каждого дома вывешивалась таб­личка, где указывались фамилии всех живущих и род их занятий.

Чтобы начальству легче было держать население в по­виновении и знать настроения людей, в феодальном Ки­тае была широко распространена система круговой по­руки — бао-цзя. В правительственном распоряжении 1708 г. полицейские функции этой системы определялись так: «Каждое домовладение получает табличку, заверенную официальной печатью. На ней написаны номера и коли­чество взрослых мужчин. В случае отъезда кого-либо из них отмечается их место назначения; в случае чьего-либо при­езда в домовладение указывается, откуда он прибыл; за­прещается принимать незнакомцев и подозрительных лиц до тех пор, пока не будет произведен их подробный опрос. Каждые десять домовладений имеют старшину (пай-фу — „староста таблицы"), каждые десять пай — старосту цзя, а каждые десять цзя — начальника бао... В конце каждого месяца начальник бао представляет письменную гарантию того, что все обстояло благополучно в его округе, и этот документ пересылается соответствующим чиновникам для проверки. Виновные в невыполнении данного порядка на­казываются».

Система круговой поруки позволяла держать население под бдительным полицейским надзором и своевременно пресекать антиправительственные выступления.

В XVII в. цинский двор опубликовал Закон о системе взаимной ответственности. Суть его состояла в том, что высшие сановники на местах несут личную ответствен­ность за поведение и службу подчиненных им окружных и уездных чиновников. Чиновники центральных государст­венных учреждений, рекомендовавшие кандидатов на по­сты наместников и военных губернаторов, подлежали на­казанию наравне со всеми подопечными, если те оказыва­лись не соответствующими должности. Закон о взаимной ответственности распространялся на весь род наказанного за то или иное деяние человека. Казнили не только обви­няемого, но и родителей, братьев, сестер, детей.

Приведем несколько примеров действия круговой по­руки и Закона о системе взаимной ответственности в пе­риод маньчжурской династии Цин.

Под руководством ки­тайского историка Чжуан Тин-луна во времена прав­ления императора Канси (1662—1722) был создан труд «Краткая история ди­настии Мин», в завуалиро­ванной форме осуждав­ший маньчжурских импе­раторов и их китайских прислужников. После по­явления книги императору был прислан донос, по ко­торому проводилось рас­следование. К концу след­ствия Чжуан Тин-лун умер, но это не помешало маньчжурскому прави­тельству приговорить ки­тайского историка, его со­авторов, членов их семей, издателей, книготорговцев и даже покупателей кни­ги (!) к смертной казни. Тело Чжуан Тин-луна бы­ло вырыто из земли и раз­рублено на куски, а кости сожжены. Его отец умер в тюрьме, а младший брат был казнен. Всего в связи с этим делом было казнено око­ло семидесяти человек.

При императоре Юнчжэне (1723—1735) были запре­щены сочинения историка Люй Лю-ляна, который отка­зался служить маньчжурам и оплакивал гибель китайской династии Мин. По приказу властей его труп также был вырыт из земли и разрублен на части, ученики Люй Лю-ляна и члены его семьи были казнены.

В 1873 г. некий китаец был уличен в том, что раскопал могилу члена императорской фамилии с целью похищения золотых украшений. За это преступление вся его семья из одиннадцати человек, представлявших четыре поколения, была приговорена к смерти. Причем никто из членов семьи даже не знал о преступлении.

Система круговой поруки и взаимной ответственности в период феодализма играла огромную роль в жизни ки­тайца, на какой бы ступени общественной лестницы он ни находился. В свое время на это обращали внимание многие европейские китаеведы. Так, Дж. Макгован писал: «Согласно восточному воззрению, индивид должен быть готов подавить в себе личность и свободу во имя семьи и рода, и это является предметным уроком для всех членов общества. Каждый член семьи ответствен за всех осталь­ных членов. Будучи главой семьи, отец отвечает за дур­ные поступки всех членов семьи. В свою очередь, если родители совершили какое-нибудь преступление, вина рас­пространяется и на детей. Воззрение это играло громад­ную роль во все времена китайской истории и благодаря ему немало ее страниц обагрены кровью. Предположим, какой-нибудь высший сановник был уличен в государст­венной измене. Наказание не ограничивалось тем, что он сам подвергался ужасной, мучительной казни, но за его преступление казнили всех его родственников как со сто­роны отца, так и со стороны матери. Мужчин, женщин и даже детей убивали без пощады, и казни оканчивались только тогда, когда никого не оставалось в живых в бли­жайших к нему коленах.

Система взаимной ответственности не ограничивается семьей: она охватывает все общество. Можно с полным правом сказать, что нет ни одного человека в империи, ко­торый бы так или иначе не нес ответственность за дру­гого».

Для укрепления своего господства маньчжурские вла­сти кроме системы взаимной ответственности широко ис­пользовали традиционные китайские церемонии и правила поведения, которые с годами, можно сказать, вошли в плоть и кровь каждого подданного Срединного государ­ства. В китайских источниках зафиксировано триста ви­дов церемоний и три тысячи правил достойного поведения.

В маньчжурском Китае существовало специальное уч­реждение — Палата церемоний, которая строго следила за выполнением правил, обрядов и процедур, унаследованных от прошлого. Этикет при императорском дворе, деятель­ность административного и военно-бюрократического ап­парата, поведение в семье, на службе, праздники, свадь­бы, похороны, траур, религиозные обряды, почести, форма и цвет одежды, способы приветствия и т.п.— словом, вся

Жизнь человека от рождения и до смерти строго регла­ментировалась традиционными нормами.

Строжайший церемониал прежде всего касался пове­дения и внешнего облика чиновничества. Все чиновники должны были одеваться в точном соответствии с занимае­мой должностью. В отличие от крестьян, которые носили штаны и куртки из хлопчатобумажной ткани, они обла­чались в дорогие халаты с длинными рукавами.

Просторный шелковый или сатиновый халат с выши­тыми на нем изображениями животных, атласные сапоги на толстых белых подошвах, конусообразная фетровая ша­почка с шариком и павлиньим пером — таков был типич­ный наряд чиновника, который придавал его фигуре оса­нистость и важность. Расчетливые, медленные движения представителя власти и тщательное соблюдение церемо­ниальных жестов производили внушительное впечатление на простолюдина.

Цвет одежды, ее материал, покрой, количество пуговиц, фасон шляпы, цвет паланкина и число носильщиков, даже цвет зонтиков — все это было расписано по разрядам чи­новников.

Каждому разряду полагалась особая официальная одежда, которая различалась по четырехугольным нашив­кам на груди и на спине. Гражданские чиновники на ха­латах носили изображение птиц, а военные — изображе­ния животных.

Халаты гражданских и военных чинов первого (выс­шего) класса украшали соответственно белый журавль и мифическое животное цилинь (единорог); второго клас­са — золотой фазан и лев; третьего класса — павлин и пан­тера; четвертого класса — дикий гусь и тигр; пятого клас­са — белый фазан и черный медведь; шестого класса — бе­лая цапля и пятнистый медведь; седьмого класса — утка и леопард; восьмого класса — перепел и тюлень; девятого класса — сорока и носорог.

Представители ученого сословия обычно носили халаты малинового цвета, но наиболее распространенным цветом платья был синий. Состоятельные люди носили ха­латы спокойных оттенков — голубого, серого или корич­невого.

Головной убор считался одной из важнейших принад­лежностей одежды чиновника. На шапке чиновника пер­вого разряда был рубиновый шарик; второго — коралло­вый; пятого — белый прозрачный шарик; шестого — мато­вый шарик; седьмого, восьмого и девятого классов — брон­зовый шарик. Знаком отличия служило также павлинье перо, которое носили на головном уборе (нечто вроде плю­мажа). Перья были трех степеней: перо с одним глазком — первой степени, с двумя глазками — второй, с тремя — тре­тьей степени. Воронье перо жаловалось чиновникам ниже шестого класса.

Одежда чиновников различалась и по поясам, инкру­стированным различными драгоценными камнями: нефри­том, красным кораллом, сапфиром и т. д. Пояс чиновника первого класса имел четыре кусочка агата, инкрустирован­ные рубинами; пояс чиновника второго класса — четыре золотых пластинки, также украшенные рубинами; пояс чиновника третьего класса — четыре золотые пластинки; пояс чиновника четвертого и пятого классов — четыре зо­лотые пластинки, инкрустированные серебром; пояс чи­новника шестого класса — четыре пластинки-раковины, украшенные серебром; пояс чиновника седьмого класса — четыре круглых серебряных пластинки; пояс чиновника восьмого класса — четыре пластинки из бараньего рога, украшенные серебром; пояс чиновника девятого класса — четыре пластинки из черного рога, украшенные серебром.

Как уже говорилось, по установившимся традициям, в феодальном Китае все документы заверялись не подписью, а печатью. Каждое казенное учреждение имело огромную печать, вручение которой чиновнику при вступлении его в должность считалось наиболее важной церемонией. На печатях чиновников гравировались иероглифы, обозначав­шие фамилию и имя их владельца, а также различные сим­волические пожелания. Материалом для изготовления пе­чати служили серебро, камень, дерево, медь или свинец.

В соответствии с рангами чиновников различались и их печати. Печать губернатора провинции имела прямо­угольную форму и была сделана из серебра. Печать судьи имела квадратную форму и также была сделана из серебра. Печати низших чиновников были деревянные. Потеря пе­чати считалась чрезвычайным происшествием, которое могло повлечь за собой увольнение чиновника с занимае­мой должности. Поскольку официальная печать была на­делена силой власти, то, по убеждению простолюдинов, она обладала чудодейственной силой: например, могла ис­целять болезни. Поэтому иногда оттиск с такой печати вы­резали из документов и прикладывали к больному месту.

В обиходе чиновника, да и людей других социальных кругов существенное значение имел веер. Им закрывались от солнечных лучей, отгоняли мух и комаров, создавали прохладу. Знакомые, если почему-либо не хотели здоро­ваться при встрече и беседовать, закрывали лицо веером, делая вид, что не заметили друг друга. Особенно славились веера из сандалового дерева, отличающегося своеобраз­ным ароматом.

Признаком богатства и высокого положения в обще­стве, кроме всего прочего, считались ухоженные длинные ногти. Знатный человек показывал тем самым, что он бла­городного происхождения и физическим трудом не зани­мается. Длинные ногти могли легко сломаться: чтобы из­бежать этого, на них надевали предохранительные фут­ляры. Понятно, что такую роскошь позволяли себе исклю­чительно представители правящей верхушки.

Существовал закон, по которому чиновник не имел пра­ва заниматься государственными делами в той провинции, откуда он родом,— в глазах тех, кем управлял, он должен был быть «посланцем сверху». Он не имел также права жить в семье отца: боялись, что если отец и сын станут обсуждать дела и придут к неодинаковым выводам, то это пагубно отразится на управлении государством. Правите­лям народа запрещалось посещать театры и показываться среди обыкновенных людей — это подрывало их престиж.

Показной элемент и парадность занимали важное ме­сто в жизни каждого чиновника. На улице он появлялся в окружении многочисленной свиты — выехать из дома без нее значило уронить свое достоинство. Пышность корте­жа, маршрут его следования, соответствующие эмблемы власти — все это было строго регламентировано церемо­ниалом.

У высокопоставленного чиновника обязательно был па­ланкин: он использовался не только для дальних переез­дов, но и для официальных и неофициальных визитов в городе. Считалось совершенно недопустимым, чтобы пред­ставитель власти отправился в гости или на прием пеш­ком, в экипаже или верхом.

Выезд сановника из его резиденции в паланкине счи­тался важным событием и обставлялся сложным этикетом.

Паланкины бывали открытые (облегченные — их мог­ли переносить два носильщика) и закрытые (их перено­сили не менее четырех носильщиков). Вообще число но­сильщиков, переносивших паланкин, колебалось от двух до тридцати двух — в зависимости от важности седока и дальности пути. Обычно носильщики двигались быстро, равномерно размахивая руками; примерно через каждые пять минут они останавливались по сигналу и переклады­вали жерди на другое плечо. Паланкин императора обтя­гивался желтой материей, паланкины высших чиновни­ков — зеленой.

Правителя города при выезде сопровождали телохрани­тели, в руках которых были хлысты и цепи — признак вла­сти и средство наказания тех, кто проявит непочтитель­ность к высокой особе. Два человека впереди такой про­цессии несли гонг и через определенные интервалы уда­ряли в него: по числу ударов можно было определить ранг особы. Чтобы на пути движения не толпились зеваки, пе­ред процессией шли два прислужника, громко выкрики­вая «Разойдись!» Слуги несли огромный зонт с написан­ными на нем титулами владельца. Чиновники низшего ранга, писцы, посыльные сопровождали паланкин, как пра­вило, пешком. Впереди процессии несли красные дощечки с вырезанными на них иероглифами, обозначавшими титул чиновника. Ночью такой кортеж освещался фонарями.

Дж. Макгован был свидетелем выезда высокопоставлен­ного чиновника на паланкине. Вот как он описал эту про­цессию.

«Послышались удары в медные гонги и донеслись прон­зительные голоса. И то, и другое обозначало приближение мандарина и требование под страхом наказания очистить ему дорогу. Беспорядочное движение восточной толпы сразу изменилось. Часть проходивших бросилась вперед, другие прижались к краям улицы, где образовалась страш­ная давка, и все застыли в почтительной позе перед при­ближающейся властью. Середина улицы очистилась, и вскоре показались люди с гонгами, составлявшие голов­ную часть процессии. Время от времени они ударяли в гон­ги, оповещая толпу впереди о приближении мандарина. За ними шли, крича во все горло, глашатаи в длинных одеж­дах, спускавшихся почти до пят, и в высоких конических шапочках, напоминавших колпачки для тушения свечей. У этих глашатаев был презабавный вид. Они держали в руках хлысты, выискивая зазевавшихся и неуспевших по­сторониться. За глашатаями шло несколько человек, в их руках были цепи: они были готовы заковать всякого, кто вызовет гнев мандарина.

Далее следовал паланкин, который несли восемь но­сильщиков. В паланкине сидел сам мандарин. Насколько мы успели разглядеть его, это был высокий полный муж­чина с самодовольным и надменным выражением лица. Лицо его было довольно правильно, но его портило холод­ное, надменное выражение. Он смотрел на толпу, жавшую­ся к краям улицы, но как бы не замечал ее: глаза его оста­вались неподвижными и ничего не выражали. Казалось, что он отгородил себя от всех жизненных волнений и дрязг, но это, конечно, была только маска, ибо по китай­ским понятиям каждый государственный муж должен быть таким».

Участник русской экспедиции в Китай в 1874—1875 гг. доктор П. Я. Пясецкий наблюдал выезд губернатора в го­роде Ханькоу.

«Впереди важно шагали восемь мальчишек (по четыре в два ряда), которые несли, словно ружья на плечах, опо­знавательные знаки. На некотором расстоянии от них ша­гали еще восемь мальчишек также в два ряда. Они несли доски красного цвета, похожие на лопату, на которых крупными черными иероглифами были записаны имя, чин и достоинства чиновника.

Затем шли четыре телохранителя по два в ряд. Пер­вые два стучали в медные барабаны, а два других плетьми отгоняли любопытных и зевак. Вслед за телохранителями следовали два человека, которые несли по очереди большой красный зонт. Он защищал мандарина от солнца, если бы тот пожелал пройтись пешком. Далее два человека шест­вовали с „веером скромности". Это был большой несклады-вающийся веер для того, чтобы закрывать им мандарина, в случае если бы он пожелал переменить по дороге платье на более теплое или более прохладное, смотря по застиг­шей его в пути погоде. Здесь же четыре солдата на коро­мыслах несли большой сундук с одеждой. За ними следо­вал конвой из восьми солдат.

Далее на некотором расстоянии два человека несли еще один зонт с особыми знаками мандарина. За ними нахо­дился второй эскорт из восьми человек пешего конвоя. И только после всех них следовал паланкин с губернатором, который несли восемь человек. За паланкином ехали верхом шесть свитских мандаринов, заключавших это тор­жественное шествие. В общей сложности губернатора со­провождало 48 человек».

Однажды все участники русской экспедиции были при­глашены на прием к высокопоставленному чиновнику в Ханькоу.

П. Я. Пясецкий рассказывает:

«Во дворе, у крыльца нашего дома, было поставлено пять паланкинов и около них находилось двадцать носиль­щиков: по четыре человека на каждый, а не по два, как обыкновенно,— это число было предусмотрено этикетом. В паланкин садятся, когда он стоит еще на земле, и его поднимают вместе с пассажиром. Мы разместились каж­дый по своим носилкам и отправились в путь.

Примерно через каждые пять минут носильщики оста­навливались, чтобы переменить плечо. Это делалось по команде старшего быстро и ловко и не более как в несколь­ко секунд.

Носильщики идут, почти постоянно переговариваясь между собой. Передний предупреждал задних о каких-либо препятствиях, которые надо обойти, а задний считал своим долгом отвечать на каждое предостережение».

Свои впечатления о поездке на паланкине П. Я. Пясецкий выразил так: «Носильщики ступают тяжело, видимо, под тяжестью ноши, обливаются потом, но идут бодро. Но­силки открыты спереди, и я невольно смотрел на них, ви­дел, как жерди давят плечи носильщиков, и мне станови­лось неловко, просто совестно. Да, нужно лишиться своих ног, чтобы не испытывать это чувство, от которого не отделаешься, когда вас, здорового, несут на плечах люди».

Читать дальше