Туристический центр "Магнит Байкал"
                                                                                
                                                                                                                                    

Вторник, 22.01.2019, 02:00
Приветствую Вас Гость | Регистрация | Вход

Страны, города, курорты...

Главная » Файлы » Из истории Китая


Как чиновники управляли китайским народом - 2
[ ] 17.08.2010, 23:27

Работа носильщиков паланкина была тяжелой и изну­рительной, в короткое время она доводила их до крайнего истощения.

Дж. Макгован, наблюдавший за этими несчастными людьми по пути из Пекина в Гуанчжоу, отмечал: «Перед нами быстро проследовал паланкин. Его несли два чело­века, которые, казалось, были в полном изнеможении. Это особенно относилось к впереди идущему: он был совер­шенно измучен; его лицо горело, как у больного лихорад­кой, губы были совершенно бескровные. Носильщик произ­водил впечатление человека, силы которого полностью ис­тощились от непосильной ноши, и он не в состоянии боль­ше выдержать такого напряжения.

Задний носильщик сравнительно легко опустил жерди с плеч на землю, тогда как передний снял их с натертых до крови плеч с таким усилием, будто они впились в его тело. Ни слова не говоря, он бросился к одному из столиков в харчевне и бессильный опустился на скамью. После ми­нутного отдыха он протянул свои руки с пустой чашкой к стоящему здесь же буфетчику, последний быстро на­полнил его чашку жидким рисом и передал ему».

Чиновник, следовавший в паланкине, при встрече на улице с другим чиновником, высшего, чем сам он, разря­да, обязан был выйти из носилок, чтобы совершить предпи­санные традицией поклоны. Когда встречались два чинов­ника одного ранга, они обычно выходили из паланкинов, отвешивали друг другу низкие поклоны и в знак почтения прижимали руки к груди.

Впрочем, чиновник мог избежать сложной церемонии приветствия, для этого он запасался огромным веером, ко­торый нередко раскрывал при виде другого паланкина. Этим как бы давая понять, что встречающиеся друг друга не знают.

При цинской династии наиболее распространенными были следующие восемь форм почтительного приветствия: гун-шоу — сжать кулаки и поднять их на уровень лица, без поклона; цзи-и — наклонить голову; да-цянъ — поджать колени; гуй — встать на колени; кэ-тоу — отвесить земной поклон; санъ-коу — три земных поклона; лю-коу — шесть земных поклонов; санъ-гуй цзю-коу — три раза встать на колени и каждый раз трижды коснуться лбом земли.

При исполнении различных ритуалов существенное значение имел цвет ритуального одеяния, связанного с культом времен года. Для церемонии встречи весны одева­лись в зеленое — цвет пробуждающейся растительности; при встрече лета одевались в красное — цвет солнца, ко­торое своим теплом обогреет всходы; в конце лета одева­лись в желтое — цвет созревших хлебов; при встрече осени одевались в белое — цвет риса, заполнившего закрома; при встрече зимы надевали черное — зима самое темное время года.

Большое значение придавалось церемониалу и вообще всей показной стороне при проведении официальных прие­мов, банкетов, званых обедов. Разнообразие и изыскан­ность блюд служили признаком богатства и щедрости хо­зяина.

О том, как выглядел обед у высокопоставленного чинов­ника, можно составить себе представление из описания очевидца.

Едва гости уселись за стол, слуги в белых халатах об­несли их чашками с чаем. Чай издавна считался незаме­нимым напитком в Китае. В разных районах страны упот­ребляли различные сорта чая. На юге предпочитали зеле­ный чай, а на севере — черный чай. Особой популярно­стью пользовался ароматный цветочный чай: он изготов­лялся с примесью лепестков жасмина, розы и других цве­тов...

Но вот принесли угощение (перед каждым прибором заранее были положены изящные палочки из слоновой кости). Сначала сладости: очищенный корень болотного растения, жареные грецкие орехи, абрикосовые зерна, па­стила из мороженых яблок и многое другое. Считалось, что сладости возбуждают аппетит.

В комнату вошли, семеня крохотными ножками, ярко разодетые певицы. Лица их были сильно напудрены и на­румянены, высокие прически украшены цветами. Они по­клонились, сели и стали играть на китайских струнных инструментах и петь тонкими голосами. Гости продолжали трапезу, пили рисовую водку, слушали пение и музыку.

После сладкого слуги внесли закуски: маринованные огурцы в кислом соусе из бобов; ломтики ветчины; варе­ные утиные лапки; кусочки мяса с уксусом и перцем; чес­нок и редьку в уксусе. Но самым лакомым блюдом счита­лись соленые утиные яйца черного цвета.

Подали блюдо из трепангов — один из деликатесов ки­тайской кухни. Трепанг, беспозвоночное морское живот­ное типа иглокожих, водится на дне моря у берегов Ки­тая. Китайские кулинары размачивают мясо трепангов в воде, затем в зависимости от рецепта варят или тушат со специями (куриное сало, лук, куриный бульон, соевый соус, рисовое вино, сахар, пряности и т. п.). Блюдо из тре­пангов не только приятно на вкус, но и питательно: оно содержит большое количество белков, кальция, фосфора, жиров.

Гостей угощали и другими традиционными яствами: плавниками акулы, различными сортами рыб, утиными языками, голубиными яйцами, жареными рыбьими пузы­рями, раками в чесноке с сахаром, рыбьими мозгами, жа­реными луковицами лилий и т. д.

Им предложили разные супы, в том числе суп из «лас­точкиного гнезда»—дорогое и изысканное угощение. «Ласточкино гнездо» — гнездо морских ласточек особой породы. Оно имеет форму полушария и состоит из полу­прозрачного хрупкого вещества грязно-желтоватого цве­та. Если такое гнездо разварить в кипятке, то получится желтый суп. Само гнездо разваривается в нити, вроде вязиги. «Ласточкино гнездо» ценится дорого не только по­тому, что его трудно найти, но и за особый вкус. Морские ласточки лепят из своей слюны гнездышко в щелях уте­сов, у берегов и на островах Южного Китая. В поисках «ласточкиных гнезд» крестьяне с опасностью для жизни карабкались по крутым скалам и берегам.

Последняя перемена состояла из шести сортов булочек и пирожков из разного теста с различными начинками. Тут были пресные хлебцы, сваренные на пару, рисовые ле­пешки с рублеными грецкими орехами, пирожки с чесно­ком, пирожки с шафраном и жасмином, горячий кисель. Заканчивался обед, как и начинался, чаем.

Китайская кухня отличается большим разнообразием, что достигается с помощью огромного количества приправ и специй: они придают изделиям поваров внешнее изяще­ство, увеличивают их питательность, устраняют специфи­ческий запах некоторых блюд (баранины, рыбы и др.). На­считывается до четырехсот видов различных приправ и специй, из них не менее ста употребляются постоянно.

Разумеется, такие блюда мог позволить себе отведать только богатый человек; простолюдину они не были до­ступны.

Лицемерие и коварство были неотъемлемыми чертами важного чиновника. «Если деньги, коварство, интриги,— писал французский наблюдатель Жан Род,— служат глав­ными средствами, с помощью которых мандарин достигает своего высокого положения, то не последнее место зани­мают также его глубокое лицемерие и совершенное отсут­ствие личных убеждений. Пламенный реформатор в период торжества передовых идей с такой же легкостью превра­щается в горячего реакционера в угоду изменчивым на­строениям и прихотям двора».

О своих встречах с чиновниками-мандаринами Жан Род рассказывал: «Внешний вид мандарина вполне соот­ветствует его духовному облику. Жеманный и женствен­ный, облеченный в шитый богатыми узорами шелк своих азиатских одежд, с улыбкой сострадания или радости на устах, приличествующей утонченным требованиям китай­ского этикета, мандарин, является ли он в образе жирного и грузного властителя, или изможденного мистика-монаха, остается самим собою. В неподвижных чертах его непро­ницаемого лица, скрытого под каменной маской лицеме­рия и лукавства, вы не уловите ни малейшего отражения мысли, ни одного проблеска чувств. Однажды после оказанного мне в Пекине высоким сановником, близким род­ственником императора, приема, на котором принц сохра­нял в течение всей аудиенции выражение окаменелой не­подвижности на лице, привычное столько же для аскета, сколько и для курильщика опиума, сопровождающий меня молодой китаец нового направления сказал мне: „О, будьте уверены, милостивый государь, что у этого человека, с виду столь строгого и сурового во время беседы с вами, на уме только одно — женщины и удовольствия!"».

Жестокие, вероломные и лживые представители чинов­ничества старались, разумеется, сохранить репутацию доб­ропорядочных людей. По-китайски это называлось «сохра­нить лицо», т. е. не уронить авторитета, пользоваться влиянием и уважением в глазах окружающих. Самым страшным несчастьем для чиновника было «потерять лицо». Это значило публичное обвинение в чем-либо непри­стойном, утрату репутации в глазах вышестоящих. «По­теря лица» была равносильна гражданской казни, «мораль­ной смерти», небывалому позору, который нередко приво­дил к самоубийству.

Вот как некоторые русские и иностранные авторы, на­блюдавшие за жизнью чиновничества Срединного госу­дарства, трактовали понятия «сохранить лицо» и «поте­рять лицо».

И. Коростовец: «„Потерять лицо" — специально китай­ский термин — значит сознаться в своей неправоте, усту­пить, утратить честь, чего китаец никогда не сделает даже при очевидной от этого невыгоде».

Дж. Макгован: «Слово „лицо" является у китайцев одним из самых характерных и многозначительных. В то время как у всех остальных народов слово это употребля­ется для обозначения физиономии, и только, на китайском языке под этим словом скрывается целый ряд таких прин­ципов и понятий, которые тесно переплетены с обществен­ной жизнью. Благодаря понятиям, вложенным в это слово, каждый китаец является до некоторой степени актером, а вся китайская жизнь — театром, где на каждом шагу разыгрываются невинные комедии с единственной целью оставаться достойным в глазах других. Нет большего не­счастья для китайца, как „потерять лицо", и потому каж­дый из них заботится из всех сил о „сохранении лица"».

«Точное исполнение всех формальностей при всевоз­можных обстоятельствах жизни,— читаем в изданной в Пе­тербурге в 1904 г. книге „Китай и его жизнь",—китаец обозначает выражением „сохранить свое лицо"; если же он не обращает на них внимание, не знает или небрежно выполняет их, в таком случае он „утрачивает свое лицо". Уяснив раз навсегда значение понятия „лицо", мы можем при его посредстве найти путь к пониманию многих дру­гих важных характерных черт китайца. Только никогда не следует упускать из виду того обстоятельства, что те пра­вила, которыми руководствуется китаец при пользовании своим „лицом", совершенно непонятны для европейцев».

Английский китаевед Артур Смит в конце XIX в. опуб­ликовал большую монографию под названием «Характер­ные черты китайцев», которая начинается с разъяснения понятия «лицо». Он пишет: «Для того чтобы иметь хотя бы самое несовершенное представление о том, что подра­зумевается под словом „лицо", мы должны принять во внимание тот факт, что к числу национальных особенно­стей китайцев относится сильная склонность к драмати­ческому действию. Театр можно назвать почти единствен­ным китайским национальным развлечением, и китайцы питают ко всему театральному такую же страсть, какую англичане к атлетическим играм или же испанцы к бою быков. Достаточно самого ничтожного повода, чтобы ки­таец вообразил себя в роли драматического актера. Осанка его принимает театральный вид, он „играет приветствие", бросается на колени, падает ниц и бьет головой о землю при таких обстоятельствах, которые в глазах обитателей Запада делают подобные действия излишними, чтобы не сказать, смешными. Ки­таец мыслит театральны­ми терминами».

И далее: «Мы не долж­ны ходить за кулисы, по­тому что это испортило бы всякое представление. Со­вершать надлежащим об­разом подобные театраль­ные  действия  при  всех вообще возможных слож­ных обстоятельствах жиз­ни — значит иметь „лицо"; грешить же против них, не знать их или же дать осечку    при    совершении     Приветственный жест их — значит  „терять ли­цо". „Лицо", если мы его правильно поймем, окажется ключом к сложному замку, соединяющему в своих пру­жинах многие из важнейших характерных черт китай­цев».

В приведенных примерах хотя и говорится о китайцах вообще, однако речь идет, конечно же, не о китайских тру­дящихся, с которыми авторы практически не общались, а о маньчжурских и китайских феодалах и их прислужни­ках — с ними-то и приходилось иметь дело иностранным наблюдателям.

Непримиримость к лицемерию, честность, прямота и искренность — подобные качества высоко ценились в ки­тайском народе. Это отразилось, например, в следующих китайских пословицах и поговорках: «Шкура овечья, а сердце волчье»; «В лице мир, а в душе злоба»; «Голова зайца, а глаза змеи»; «На устах шуточки, а за спиной нож»; «Речь нежная, как колокольчик, а сердце черствое, как сухарь»; «Посмотришь — человек; вглядишься — дья­вол»; «Лучше умереть, чем отступиться от истины»; «Признать истину легко, трудно следовать ей»; «Кто честен, тот всегда идет вперед»; «Истина — источник му­жества».

Природа лжи и лицемерия чиновников, несомненно, свя­зана прежде всего с социальным аспектом — с тем общест­венным положением, которое они занимали. Ложь, лице­мерие, театральщина всегда были неотъемлемыми чертами господствующих классов в любом государстве, по в феодальном Китае эти качества были доведены до гипер­трофических размеров и нередко оборачивались гротеском.

Показная вежливость и напыщенное «благородство манер» не мешали чиновникам продавать свою совесть. Служебные посты, как правило, покупались у вышестоя­щих бюрократов. Приобретенный таким путем пост да­вал чиновнику «моральное право» заниматься вымогатель­ством у подчиненных, а последние, в свою очередь, делали то же самое по отношению к своим служащим — и так до самых низов иерархической лестницы.

Ограбление народных масс, расхищение казны, взяточ­ничество были главными источниками обогащения китай­ских чиновников. Они распоряжались государственной казной как собственными средствами. Был зафиксирован такой случай: император ассигновал для помощи голодаю­щим провинции Шаньдун 200 тысяч лян. Казначей — пер­вый, кому вверили эти деньги, — присвоил 40 тысяч лян, его помощник — 20 тысяч и т. д. Из ассигнованной суммы до провинции Шаньдун дошли всего 40 тысяч лян. Но го­лодающим не досталось вообще ничего, так как оставшиеся деньги были присвоены местными чиновниками.

Народ знал подлинную цену своим «управителям», и это, между прочим, нашло отражение в поговорках: «Гни­лое дерево не годится на столбы, подлый человек не го­дится в начальники»; «Опасайся чиновника, который улы­бается»; «Чиновник никогда не обижает того, кто приносит подарки».

Во имя собственного обогащения чиновник прибегал к самым различным формам вымогательства. Это тем более было ему доступно, так как в его распоряжении на ме­стах находились и вооруженные силы, и аппарат власти. Важным источником его доходов был земельный налог, часть которого шла ему в карман. Немалым подспорьем служили косвенные налоги. Под предлогом изыскания средств для строительства каких-либо общественных зда­ний вводились косвенные налоги на чай, соль, табак, рис, вино, хлеб, сахар, мясо, дрова и т. п. В некоторых уездах число таких налогов доходило до семидесяти.

Постоянным средством наживы для чиновника служила его судебная власть. Он мог арестовать любого человека и потребовать от него «отступные» за освобождение.

Если император считался неограниченным властели­ном всего Срединного государства, «отцом и матерью» ве­ликой китайской семьи, то губернаторы, начальники уез­дов и т. д. объявлялись «родителями» всего подопечного им населения. Местное управление было полностью сосре­доточено в их руках. Будучи в одном лице военачальни­ком, администратором и судьей, местный властитель был особенно страшен в последнем качестве. Чиновники слыли кровавыми деспотами с неограниченной властью,— по су­ществу, они не зависели от общества, верша суд и распра­ву по собственному произволу. В лучшем случае этот про­извол в какой-то мере мог быть ограничен такими же дес­потами, стоявшими в бюрократической иерархии на сту­пень выше. Но если пострадавший осмеливался обратиться к вышестоящим властям, его жалоба возвращалась на рас­смотрение к тому, кто его обидел, и тогда уже не было жалобщику пощады.

Один из вождей крестьянского Тайнинского восста­ния так отзывался о чиновниках: «Чиновники в империи хуже разбойников; жестоких чинуш из присутственных мест не отличишь от тигров и волков; богачи свирепствуют беспредельно, а бедняки не могут даже пожаловаться на свои обиды; достояние народа растаскивается, страдания народа дошли до крайнего предела!»

Телесные наказания и изощренные пытки во времена маньчжурской династии в основном были уделом китайцев. Наказывали битьем палками, обращением в рабство, вы­сылкой в отдаленные районы, смертной казнью, жестокими пытками.

Вообще к судебной процедуре прибегали только при крайней необходимости. Обычно все спорные дела должен был решать глава семьи или старейшина рода. Маньчжур­ский император Канси так выразил свое отношение к суду: «Хорошо, что люди боятся суда. Я желаю, чтобы с теми, кто обращается к судьям, поступали без всякого милосер­дия. Пусть все добрые граждане живут между собой как братья и все свои распри передают на усмотрение стари­ков и местного начальства. Что же касается сварливых, строптивых и неисправимых, пусть их уничтожат чинов­ники. Вот им и весь суд, лучшего они не заслуживают».

Китаец в цинское время страшно боялся быть привле­ченным к суду. Это грозило ему многими неприятностями. Об этом И. Коростовец в 1898 г. писал: «Лица, знакомые с китайским народом, утверждают, что последний уважает закон, даже несправедливый, и что чувство законности врожденно в каждом китайце, на какой бы ступени соци­альной лестницы он ни стоял. Весьма возможно, что этот взгляд справедлив; но не подлежит сомнению, что китаец трепещет перед судом и его представителями, как перед стихийной силой, более страшной, чем голод или навод­нение, ежеминутно, без всякого повода с его стороны, го­товой уничтожить его жизнь и благосостояние».

Немецкий наблюдатель Эрнест фон Гессе писал: «Бес­конечный страх китайцев перед судом вызван действиями мандаринов, подкупностью и произволом чиновников, же­стокостью пыток и наказаний. Вот почему китайцы реша­ются прибегать к суду лишь в самых крайних случаях. Нужно иметь туго набитый кошелек и быть очень влия­тельным человеком, чтобы добиться на суде желанной цели».

Присутственное место (или судебную палату), где вер­шилась расправа над трудящимися, где чиновник-деспот по личному произволу мог загубить человеческую жизнь, называли ямынь.

При входе в ямынь бросались в глаза две большие кар­тонные фигуры, одетые в доспехи древних китайских пол­ководцев с алебардами в руках и искаженными от гнева лицами. Это были духи ворот, охранявшие вход в судеб­ную палату от вторжения нечистой силы; одновременно они считались официальной эмблемой власти.

Обычно ямынь представлял собой целый ансамбль строений, изолированных друг от друга двориками и обне­сенных общей квадратной стеной. В каждое строение вели массивные двери, украшенные красными фонарями. Дворики отделялись друг от друга большими воротами из прочного дерева. Чем богаче был чиновник — глава ямыня, тем больше было таких ворот. Последние имели причудливые портики и карнизы, углы которых украша­лись фигурками животных и духов.

В центральной части этого комплекса находились жи­лые комнаты главы ямыня, его жен и наложниц, рядом были расположены служебные помещения для подчинен­ных ему чиновников, гостиная и приемная, а также нечто вроде карцера для преступников. В боковых отсеках ямы­ня размещалась прислуга и охрана.

Церемониал суда происходил примерно так. Чиновник-судья восседал за большим красным столом. На столе ле­жали кисточки для писания иероглифов, тушечница с чер­ной и красной тушью, небольшой деревянный брусок и пустотелый цилиндрической формы сосуд, наполненный де­ревянными бирками. Деревянный брусок считался непре­менным атрибутом судопроизводства — судья с силой уда­рял им по столу, если хотел произвести устрашающее впе­чатление на обвиняемого.

По обе стороны судейского стола располагалась стра­жа — несколько рослых служителей в высоких остроко­нечных шапочках. В руках они держали бамбуковые пал­ки — самое распространенное и чаще других употребляв­шееся средство воздействия на обвиняемого. Бамбуковая палка напоминала небольшое весло для гребли на каноэ. Верхняя часть палки имела круглую форму (чтобы удоб­нее держать) и была окрашена в черный цвет, а нижняя часть походила на лопасть весла и была выкрашена в крас­ный цвет — это в какой-то мере помогало скрыть следы крови, если обвиняемого долго избивали. Такими палками забивали людей до смерти или, во всяком случае, наносили им тяжелые увечья.

Местный сатрап считал для себя унизительным разго­варивать со стражей: приказания отдавались посредством деревянных бирок. Допросив обвиняемого, судья бросал бирки на пол. По числу брошенных бирок стражники опре­деляли, какое именно наказание ждет несчастного: каждая бирка означала пять ударов бамбуковыми палками. При­говор приводился в исполнение тотчас же, в присутствен­ном месте.

О том, с какой легкостью чиновники прибегали к бам­буковым палкам, можно судить по сатирическому рассказу «Уездный начальник рисует тигра».

«Жил когда-то начальник уезда, и очень любил он ри­совать тигров. Да только рисовал плохо, вместо тигров по­лучались у него какие-то кошки — ничего в них не было от тигров.

Однажды нарисовал он такого „тигра", вызвал посыль­ного, что служил у него в ямыне, чтобы тот поглядел и похвалил его работу, а потом разнес весть о таланте сво­его начальника по всей округе. Посыльный пришел. На­чальник развернул свою картину и спрашивает:

— Вэй! Что это, по-твоему?

Посыльный взглянул, сообразил, что это черное живот­ное очень напоминает кошку, и сказал напрямик:

— Это кошка, мой начальник. Начальник уезда вышел из себя:

— Паршивая кость! Зрачков у тебя в глазах нет, что ли? Тигра, нарисованного господином, принять за кошку! Поистине твоему нахальству нет предела! — И, обернув­шись назад, крикнул: — Слуги, возьмите эту паршивую кость и дайте ему сорок палок.

И бедного посыльного забили до полусмерти. Чиновник вызвал другого посыльного и стал спраши­вать о том же.

Увидел посыльный нарисованного черной тушью „тиг­ра", который был удивительно похож на черного кота, но сказать что-либо не осмелился. Он ведь знал, что его прия­тель уже пострадал за то, что назвал этого „тигра" кошкой.

Он стоял и молчал, придумывая, как выйти из поло­жения.

— Скажи-ка, что это? — спросил уездный начальник.

— Господин, я не смею сказать, — ответил посыльный.

— Кого ты боишься?

— Я боюсь господина.

— А тогда кого боюсь я? — рассердившись, спросил чи­новник.

— Господин боится начальника.

— А начальство кого боится?

— Начальство боится Неба.

— А Небо кого боится?

— Небо только туч боится.

— А тучи кого боятся?

— Тучи больше всего боятся ветра.

— А ветер?

— Ветер боится стены.

— Л стена боится чего?

— Стена боится мышей.

— А мыши чего боятся?

— Мыши ничего не боятся, кроме нарисованной вами картины, — набравшись духу, выпалил посыльный.

Чиновник только уставился на него гневными глазами, но не мог вымолвить ни слова».

Читать дальше




Категория: Из истории Китая | Добавил: magnitt
Просмотров: 1912 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 5.0/2 |
Всего комментариев: 0

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Copyright MyCorp © 2019
Сайт управляется системой uCoz