Страны, города, курорты...

С детства китайцу внушалась мысль о том, что в «большой семье» отеческая власть принадлежит импера­тору, а в «малой семье», членом которой он состоит,— главе семьи. Отец считался «представителем» императора, и на­рушение домашних устоев рассматривалось как нарушение устоев государственных. Вся старая китайская нравствен­ность строилась на сыновнем благочестии, на обществен­ной обязанности сына служить отцу. Если все подданные государства должны были безропотно повиноваться импе­ратору, то все члены семьи — ее главе. «Для императора на его престоле и для простого рабочего в его хижине,— писал в начале XX в. П. Лоуэль в книге „Душа Дальнего Востока",— все держится на идее семейного родства. Им­перия представляет собой одну большую семью, семья является маленьким государством».

Во времена маньчжурской династии большую роль продолжал играть клан — семейно-родовое объединение с общим предком по мужской линии. Клан объединял опре­деленное число семейств, связанных общим храмом пред­ков, храмовой землей и совместным хозяйством.

Символом единства клана считался родовой храм пред­ков: в дни торжественных праздников там собирались все члены клана, обсуждали имущественные, семейные, уго­ловные и другие дела. Клан выступал в роли суда первой инстанции, его решения считались обязательными и не­укоснительно выполнялись. Он отвечал перед государст­вом за поведение своих членов, а в тех случаях, если по­следние оказывались в тяжелом материальном положе­нии, предоставлял им помощь.

Семья складывалась как большая община, состоявшая из пяти-шести и более малых патриархальных семей. Она вела общее хозяйство: в деревне все члены семьи труди­лись на общей земле; в городе, как правило, мужчины за­нимались одним и тем же ремеслом.

Многие жители деревни, принадлежа к разным семь­ям, носили одну и ту же фамилию. Китайские фамилии обычно односложные и записываются одним иероглифом: Чжан, Ван, Чжоу. Гораздо реже встречаются фамилии, которые состоят из двух слогов. В таком случае они в рус­ской транскрипции пишутся слитно, например, Оуян, Сыту, Сыма. Иероглиф, обозначающий фамилию, всегда стоит на первом месте, а за ним следуют знаки, обозна­чающие имя (односложное или двусложное).

Чаще всего имя и фамилия составляют трехслог (три иероглифа). Если, например, китайца зовут Чжан Му-хан, то Чжан — его фамилия, Му-хан — имя. Но встре­чаются и двуслоги (например, Тянь Хуа, где в фамилии и в имени по одному иероглифу). Бывают и более сложные сочетания, когда и фамилия и имя состоят из двух иерог­лифов (например, Оуян Юй-цянь).

По какому принципу подбирались фамильные иерогли­фы? В одних случаях фамилии совпадают с названием княжества (Чжоу, Вэй), в других — с названиями фео­дальных уделов (Фэй). Некоторые фамилии восходят к именам предков, названиям чинов или титулов. Многие фамилии произошли от названий профессий: потомки гончаров часто носят фамилию Тао, что означает «гончар­ное изделие».

Специфического отличия между женскими и мужски­ми именами нет: по иероглифам не всегда можно понять, о ком идет речь: о мужчине или о женщине. Исключение составляли женские имена, в состав которых входят иероглифы, обозначающие названия цветов или трав. Вот несколько примеров: Лю Ху-лань (лань — орхидея); Лань Хуа-хуа (хуа — цветы); Ли Сян-сян (сян — душистый, ароматичный).

Сколько фамилий у китайцев? Статистические данные, собранные в период династии Мин, свидетельствовали о том, что в Китае насчитывалось более 3600 фамилий, од­нако часто встречающихся не так много. Детей в школах долгое время учили читать по книге «Байцзясин» — «Сто фамилий», в которой зарифмованы по строфам сто наибо­лее распространенных в Китае фамилий.

С развитием классовой дифференциации в китайской деревне, ростом крупного землевладения — частного и государственного — изменялась и роль старой патриархаль­ной общины. Семейно-родовые отношения ослабевали. Но в деревне роль общины даже в XVIII—XIX вв. оставалась еще очень значительной.

Во главе сельской общины стоял староста, который представлял свою деревню в сношениях с властями и дру­гими деревнями. Староста номинально пользовался пра­вом распределения доходов с общинных земель, руково­дил общедеревенскими работами (ремонт дорог, мостов и т. д.). Как правило, старостой был местный богатей.

Китайский крестьянин был чрезвычайно привязан к родовой земле, видя в ней единственную основу существо­вания многих поколений своей семьи. «Продать поле,— говорилось в китайской пословице,— все равно что при­звать смерть». Тяжба из-за родовой земли приводила к острым конфликтам в китайской деревне; продажа земли считалась безнравственным поступком. Правда, практи­ковался заклад земли на долгий или даже на неопреде­ленный срок с правом должника и его наследников на вы­куп земли впоследствии, когда дела их поправятся. Воз­можность вернуть родовую землю представлялась крестья­нину иногда лишь через многие десятилетия после за­клада. , После смерти отца земля могла быть поделена поров­ну между всеми его сыновьями. Однако, стремясь сохра­нить патриархальные порядки в деревне, маньчжурские правители не поощряли подобный раздел имущества. Встречались семьи, земельный надел которых оставался неделимым на протяжении четырех или пяти поколений. Казна даже отпускала деньги на строительство различно­го рода памятных сооружений, прославлявших семьи, которые не дробили участки в течение ста и более лет. В правительственном указе за 1824 г. сообщалось, напри­мер, о выделении серебра на сооружение памятных арок в деревнях провинции Цзянсу для 37 семей, не совершав­ших разделов земли на протяжении шести поколений, и для 67 семей из столичной провинции Чжили — семи по­колений. В уезде Ванпинсянь (провинции Чжили) семь­ям, которые удержались от разделов земли на протяжении девяти поколений, вручались «почетные дипломы» в виде прямоугольной деревянной доски с текстом какого-либо изречения древнего философа.

^'Простолюдин не только находился в полной власти чи­новника, который мог загубить его по своему произволу, но, кроме того, всю жизнь зависел от ростовщика-крово­пийцы. Крестьянин родился в семье, обремененной долга­ми, вырастал, женился, обзаводился детьми и умирал, не успев погасить все долги. Очень часто, не имея денег для уплаты долга, крестьяне вынуждены были продавать своих детей — лишь бы сохранить землю, унаследованную от предков.

О трагической судьбе крестьянина-должника рассказы­вает Дж. Макгован в книге «Светлые и теневые стороны в жизни китайцев».

«Я знал семью одного крестьянина, у которого был единственный сын четырех или пяти лет. Однажды к нему в дом явился кредитор, требуя уплатить долг. Сколько ни умолял крестьянин подождать, кредитор был неумолим, и на вопрос должника, откуда же ему достать деньги, с цинизмом указал на ребенка и сказал: „Продай своего сына, и у тебя не только будут деньги для уплаты мне, но еще останется небольшая сумма".

Когда наступил вечер и мальчик заснул тихим дет­ским сном, бедный крестьянин стал советоваться со своей женой, как ему быть. Надеяться на то, что кредитор со­гласится ждать, они не имели никаких оснований, и пото­му осталось единственное средство сохранить свою зем­лю — принести в жертву родного сына. Как ни тягостно было несчастным родителям, они решили в конце концов поступить по совету безжалостного ростовщика. На сле­дующий день утром отец объявил сыну, что возьмет его с собой и покажет ему город. Сердце матери разрывалось на части, и она с болью смотрела на свое чадо. Чувство это передалось мальчику, и в его глазах блестели слезы, несмотря на всю радость, которую вызвал в нем рассказ отца о том, какие чудные вещи он увидит в городе и какие подарки привезут они матери.

В городе мальчик почувствовал себя как в сказочной стране: таких магазинов, таких игрушек, такой огромной толпы он никогда не видел. В большом магазине, куда привел его отец, все его заинтересовало, но в то же время сердце заныло от тоски при виде такого множества чужих людей, смотревших на него так сурово. Он прижался к отцу и торопил его уходить. Но отец не двигался с места и продолжал разговаривать с каким-то человеком в очках, сидевшим за конторкой и писавшим что-то. Бедный маль­чик и не подозревал, что это составлялся договор о его продаже. Отец подписал договор и получил вслед за тем соответствующую сумму денег.

Поняв, что разговор пришел к концу, мальчик собрался было уходить вместе с отцом, но последний остановил его и сказал, что сейчас пойдет один по своим делам, но спу­стя некоторое время он зайдет за ним и они вместе отпра­вятся домой к матери; при этом он просил сына быть ум­ницей и вести себя хорошо. С этими словами отец вышел из магазина, и мальчик остался ждать. Каждый раз, как открывалась дверь и входил покупатель, мальчик вздраги­вал, думая, что это наконец пришел его отец, но тот не вернулся, оставив мальчика навеки среди чужих людей и лишив навсегда материнской ласки».

Описанный случай был обычным явлением. Крестьян­ских дочерей продавали еще чаще, чем сыновей, и их участь была значительно хуже. Мальчика обыкновенно покупали, чтобы усыновить его, и поэтому он жил с новой семьей еще более или менее сносно. Проданная же девоч­ка навсегда теряла свободу, не говоря уже о том, что чаще всего ее продавали прямо в публичный дом. Хозяин мог делать с девочкой все что хотел, мог даже перепродать другому лицу. Родители, продав свою дочь, теряли на нее права, и с момента заключения сделки она станови­лась в полном смысле слова рабыней.

Китаец всегда испытывал неодолимую привязанность к отчему дому, к семье, куда бы ни забрасывала его судьба и сколько бы лет ни приходилось ему жить на чужбине. Это отразилось и в народных поговорках: «Дома всегда ладно, вдали от дома всегда нескладно»; «Имеешь дом­не бойся стужи; имеешь сына—не бойся нужды».

«Китаец,— писал в 1853 г. Е. Ковалевский,— оставля­ет свое отечество только при крайней необходимости и то всегда почти возвращается в него под старость, чтобы хотя бы умереть на родной земле, которую он не пере­стает любить и вне отечества; сюда влекут его дорогие, за­ветные воспоминания, могилы предков и привязанность к неизменяемому порядку вещей, от которого он не может отрешиться и по самой системе своего образования, вну­шающего с детства уважение к этому порядку, и из-за от­вращения к иноземным учреждениям».

Дж. Макгован, хорошо знавший феодальный Китай, приводит такой пример:

«Мне пришлось как-то познакомиться с китайцем, ко­торый двадцать пять лет прожил в Австралии. Торговые дела его шли хорошо. Он был женат на ирландке и имел от нее трех взрослых дочерей с ирландскими носами и томными раскосыми глазами. Однажды он объявил своей жене и дочерям, что его потянуло домой и что он оставит их. Снабдив жену деньгами и передав ей магазин, кото­рый мог обеспечить ей приличную жизнь на долгие годы при нормальной торговле, он навсегда распрощался с семьей и с облегченным сердцем отправился в дальний путь домой, в глухую деревушку на берегу моря, где ус­ловия жизни были крайне суровые. Прибыв туда, он вер­нулся к своим прежним привычкам, от которых, каза­лось бы, должен был отвыкнуть за двадцать пять лет от­сутствия. И это легко было ему сделать, потому что в те­чение всего времени жизни на чужбине в его сознании не угасал романтический образ глинобитного отчего дома на песчаном берегу».

Китайская семья строилась на основе своеобразной субординации. Все недоразумения и конфликты между членами семьи разрешались по принципу главенства стар­шего над младшим, родителей над детьми, мужа над же­ной. Главенство одного означало повиновение и подчине­ние другого. При такой системе всякие ссоры в семье пре­кращались быстро. Единство семьи достигалось не путем компромиссов — равных жертв или уступок со стороны всех ее членов, а только путем односторонней жертвы младших. Большая, нераздельная семья должна была во всем повиноваться всевластному отцу-патриарху. Предан­ность китайцев своему домашнему очагу создавала иллю­зию мира и согласия в семьях. Но мнимые мир и согласие опирались на законы насилия и слепого послушания.

В китайском народе была широко распространена та­кая притча. В далекие времена жила огромная семья, ко­торая объединяла девять поколений и насчитывала не­сколько тысяч человек. В семье царило полное согласие: никто ни с кем не ссорился, женщины никогда но ревно­вали мужей, дети жили в мире и не отбирали друг у друга игрушки. И даже собаки под влиянием общего согласия стали ласковыми, помахивали хвостами и спокойно на­блюдали, как их сородичи обгладывают кости.

Молва об этом семействе дошла до императора. Од­нажды он отправился молиться на священную гору Тай-шань, которая находится в провинции Шаньдун. По убеж­дению верующих, эта гора обладала огромной магической силой. Божество горы Тайшань — судья, Перед которым предстают все умершие, а злые духи трепещут от страха. Считалось, что тот, кто возьмет камень с этой горы, ста­нет обладателем магической силы. В самых различных районах Китая можно было встретить установленные на постаментах камни (особенно в конце переулков) с надписями: «Камень с горы Тайшань, способный противо­стоять злым духам». Чаще всего такие камни были до­ставлены не с горы Тайшань, но это никого не смущало — злой дух ведь не узнает, откуда камень...

Император, направляясь на гору Тайшань, повелел пригласить главу счастливого семейства и спросил, как удается ему сохранить мир и согласие в такой большой семье. Глава клана вместо ответа попросил лист бумаги и стал быстро писать на нем иероглифы. Написав сто иерог­лифов, он передал лист императору. Император обнару­жил, что на листе сто раз был написан один и тот же иероглиф — «терпение».

— Что это означает? — спросил он.

— Мы всевозможными средствами приучаем всех к терпению,— заявил глава большой семьи,— чтобы каж­дый относился к другим терпеливо и сдержанно, и этим достигаем всеобщего согласия.

Глава семьи, являясь юридическим и фактическим соб­ственником всего имущества, распоряжался доходами до­мочадцев. Заработанные на стороне деньги дети обязаны были пересылать родителям. Женщины в свободное время вышивали, ткали и пряли: заработок они отдавали отцу, мужу или свекру.

На севере Китая крестьяне жили в простых, напоми­навших землянки глинобитных домах. Оконные рамы за­клеивались оберточной бумагой, разрывавшейся на клоч­ки при сильном ветре. Повсюду были щели. Внутреннее устройство дома отличалось крайней примитивностью: земляной пол, а вместо мебели по стенам устроены каны, представляющие собой глиняное спальное ложе, которое днем заменяет сиденья. Открывая дверь такого китайско­го дома, вы сразу попадаете в кухню. К ней примыкают две жилые комнаты. По углам кухни сложены небольшие печи с котлами для приготовления пищи. Каждая печь соединена дымоходом с одним из канов, поэтому тепло, проходя по дымоходу, обогревает одновременно и кан и комнату.

В жизни китайского крестьянина кан играл важную роль: на нем он спал после долгого трудового дня, здесь же он обедал, сидя на корточках за маленьким низеньким столиком, здесь же его жена шила и чинила белье всей семьи и ухаживала за детьми. На кане в часы досуга хо­зяин принимал гостей и беседовал с родственниками и друзьями.

На ночь кан застилали вместо матраца войлоком или камышовой циновкой и толстым ватным одеялом, обязательным имуществом китайской семьи; подушкой служил обрубок дерева или кусок толстого бамбука.

Чем питались китайские трудящиеся? «Путешествую­щего в Китае,—делился своими впечатлениями в конце XIX в. английский китаевед Артур Смит,— прежде всего поражает в высшей степени простая пища народа. Боль­шая часть населения, по-видимому, довольствуется немногими продуктами, как-то: рисом, бобами в самом разно­образном приготовлении, просом, овощами и рыбой. Эти продукты вместе с немногими другими и составляют главный предмет питания бесчисленных миллионов, до­полняемый только по праздникам и в других торжест­венных случаях куском мяса».

Повседневным напитком мало-мальски обеспеченных китайцев был чай, который считается и первым обяза­тельным видом угощения гостя. О чае китайцы сложили много всевозможных поговорок: «Выпьешь чаю — приба­вится сила»; «Чай просветляет разум, прогоняет сон, дает легкость, энергию, обостряет зрение, разгоняет скуку и досаду»; «Гостя встречай—чай подавай». Чай заварива­ли крутым кипятком в фарфоровой чашке, имевшей спе­циальную крышку для сохранения аромата. Зеленый чай всегда пили очень горячим, без сахара, остывший чай не подогревают — его заменяют новым, горячим.

Обычной одеждой китайца был халат из хлопчатобу­мажной или шелковой ткани. Халат плотно застегивался на пуговицы на левой стороне шеи и под мышкой. Состоя­тельные люди летом носили халат из шелковой материи, обычно цветной, а зимой надевали меховой халат. Право носить дорогие меха (соболь, бобер) имели лишь высшие сановники, а рядовые чиновники могли носить только бе­личий и лисий мех.

Одежда простолюдина состояла из короткой куртки, похожей на женскую кофту с длинными рукавами, и из широких шаровар, обмотанных у щиколотки тесемкой. Это одеяние шилось из синей хлопчатобумажной материи и в холодное время года подбивалось ватой. Летом многие крестьяне носили более просторные кофты и короткие ша­ровары из такой же материи, но белого цвета. Состоятель­ные люди поверх кофты надевали спускающийся ниже колен халат из тонкой материи синего, серого или черного цвета и поверх него еще одну кофту с рукавами, или без них. Халат и кофта из хлопчатобумажной ткани состав­ляли праздничную одежду простолюдина; богатые люди шили парадную одежду из шелковой материи.

В те времена и речи не могло быть о загаре, солярии, какой-то экологически чистой косметики. В Китае загоревший человек считался бедным, так как загар можно выло получить работая в поле. И, естественно,  никто и не подозревал, что через столетия можно будет приобретать товары в интернет магазине косметики для солярия. Все это для китайцев было впереди в веке XXI.

Головным убором крестьянина обычно был синий бу­мажный платок. В жаркую или дождливую погоду он на­девал соломенную шляпу с широкими полями, которая за­меняла зонтик. Головным убором состоятельного человека обычно была круглая шапочка из черного тонкого атласа с черным, синим или красным шариком, сплетенным из шелковых ниток или конского волоса. К парадной одежде полагалась и парадная шляпа: летом — соломенная в виде шляпки гриба с красной шелковой кистью, зимой — чер­ная круглая с отогнутыми вверх полями.

Обувью простолюдину служили туфли, сшитые из бу­мажной материи, с толстыми кожаными или войлочными подошвами, с носками, несколько загнутыми вверх. Ле­том крестьяне носили сандалии из соломы или веревок, очень легкие и удобные для хождения по горам, особенно во время дождя, когда обыкновенные туфли быстро раз­мокают и приходят в негодность.

Костюм женщины в общем был схож с мужским. Ки­таянки носили шаровары, тоже завязанные у щиколоток, только верхняя женская одежда была более просторна и нарядна. Женская блуза (курма) имела широкие рукава и надевалась сверху на юбку. Шелковые курмы бывали красные, голубые, зеленые с вышитыми крупными цвета­ми, бабочками, пейзажами; они застегивались также на левой стороне шеи. Рукава имели широкие отвороты с разнообразными вышивками.

Одним из самых распространенных видов китайской женской одежды был ципао — длинный халат со стоячим воротником. Простой по покрою и удобный в носке, ци­пао четко обрисовывал линии тела. Рукава ципао, состав­лявшие одно целое со всем халатом, бывали либо длинны­ми, либо короткими. Застегивался ципао обычно на пра­вую сторону. Чтобы халат не стеснял движений при ходь­бе, внизу по бокам его делались разрезы. Преимущество халата ципао перед другими видами женской одежды за­ключалось и в легкости шитья, и в том, что для него могли быть использованы самые обыкновенные ткани. В торже­ственных случаях женщины из состоятельных классов поверх халата надевали еще безрукавку, которая, как и сам халат, была украшена вышивкой.

Немецкий китаевед Гессе-Вартег так описывал одеж­ду китайских женщин: «Во всем великом Срединном цар­стве наблюдается полное однообразие женской одежды. От Маньчжурии до Тонкина, от Тибета до Желтого мо­ря — везде господствует почти один и тот же покрой жен­ской одежды... Пожалуй, проще всего одеваются сотни тысяч женщин, живущих на Жемчужной реке близ горо­да Гуанчжоу. Их крайняя бедность не позволяет им но­сить никакой другой одежды, кроме синей, доходящей до колена рубахи, застегивающейся сбоку, и синих, доходя­щих до щиколоток шаровар».

Богатые китаянки надевали украшенные жемчугом и драгоценными камнями парадные головные уборы, назы­вавшиеся «шапка феникса» или «жемчужная шапка». Простые женщины носили платки или соломенные шляпы. Признаком изящества женщины, особенно из состоя­тельных кругов общества, считались маленькие ножки и плоская грудь. По китайским обычаям (вошедшим в тра­дицию во II тысячелетии), женщина должна была иметь маленькие дугообразные ножки, напоминающие форму молодого месяца или лилию. Девушке, не обладавшей эти­ми признаками красоты, трудно было выйти замуж.

Чтобы нога приобрела дугообразную форму, девочкам в 6—7-летнем возрасте подгибали все пальцы, кроме большого, к подошве и накрепко привязывали их бинта­ми. Каждую неделю бинты туго затягивались. Это продол­жалось до тех пор, пока подошва не принимала дугооб­разную форму. Эта процедура вызывала у девочек сильные боли, ноги часто немели. Недаром у китайского народа сложились такие горькие поговорки: «Красота требует страдания»; «Пара бинтованных ног стоит ванну слез».

Русский врач В. В. Корсаков вынес такое впечатление об этом обычае: «Идеал женщины-китаянки — это иметь такие маленькие ножки, чтобы не быть в состоянии твер­до стоять на ногах и падать при дуновении ветерка. Не­приятно и досадно видеть это уродование ног на китаян­ках даже простых, которые с трудом переходят от дома к дому, широко расставляя ноги в сторону и балансируя руками. Башмачки на ногах всегда цветные и часто из красной материи. Ноги свои китаянки бинтуют всегда и надевают чулок на забинтованную ногу. По размеру сво­ему ноги китаянок остаются как бы в возрасте девочки до 6—8 лет, причем один только большой палец является развитым; вся же плюсневая часть и стопа крайне сдав­лены, и на стопе видны вдавленными, совершенно плоски­ми, как бы белыми пластинками, безжизненные очертания пальчиков».

Современники великого китайского революционера-де­мократа Сунь Ят-сена записали с его слов, как он в дет­ские годы переживал страдания своей сестренки, которой бинтовали ноги. Девочка не могла уснуть ночами: она стонала, беспокойно ворочалась в постели, несвязно что-то шептала, с нетерпением дожидаясь рассвета, который должен был принести ей успокоение. Изнуренная ночны­ми мучениями, к утру она впадала в забытье, и ей каза­лось, что наступило облегчение. Но, увы, рассвет не из­бавлял бедняжку от мук. Так продолжалось изо дня в день. Потрясенный виденным, Сунь Ят-сен как-то сказал матери:

— Мама, ей слишком больно. Не надо бинтовать ноги моей сестренке!

И все же мать, добрая женщина, сама сильно пережи­вавшая страдания дочери, не могла отступить от обычаев. Она ответила сыну:

— Как может твоя сестренка иметь ноги-лилии, не испытав боли? Если у нее не будет маленьких ножек, то, став девушкой, она осудит нас за нарушение обычаев.

Этот ответ не удовлетворил мальчика, он снова и сно­ва пытался убедить мать в бессмысленности и жестоко­сти этого обычая.

Мать очень любила сына, но не могла изменить своих взглядов. В конце концов, чтобы не видеть страданий до­чери, она поручила бинтование ее ножек женщине, кото­рая имела большой опыт в этом деле.

На все протесты против столь варварского обычая ма­ленький Сунь получал стереотипный ответ: «Ничего не поделаешь, таков обычай, таков закон Сына Неба».

Испытывая постоянные мучения, девочка, а затем и девушка, вынуждена была исполнять всевозможную домашнюю работу — готовить пищу, вышивать, ткать и т. д..

Иногда женам и дочерям богатых китайцев настолько уродовали ноги, что они почти совсем не могли самостоя­тельно ходить. О таких женщинах в народе говори­ли: «Они подобны тростнику, который колышется от ветра».

Женщин с такими ножками возили па тележках, но­сили в паланкинах или сильные служанки переносили их на плечах, словно маленьких детей. Если же они пыта­лись передвигаться сами, то их поддерживали с обеих сто­рон.

«В Нанкине,— делился своими впечатлениями Гессе-Вартег,— я наблюдал однажды, как одна дама была вы­нута из паланкина и отнесена во внутренние покои слу­жанкой таким же способом, как носят своих детей феллашки, т.е. на спине. В Цзинцзяне я также много раз видел, как служанки таким же способом переносили сво­их разряженных хозяек через улицу, в гости к соседям. Дама обхватывала служанку за шею, а служанка подхва­тывала свою госпожу сзади под ляжки. „Золотые лилии" высовывались из-под платья и беспомощно болтались по обе стороны спины служанки».

Читать дальше