Туристический центр "Магнит Байкал"
                                                                                
                                                                                                                                    

Вторник, 22.01.2019, 01:47
Приветствую Вас Гость | Регистрация | Вход

Страны, города, курорты...

Главная » Файлы » Из истории Китая


Китайская семья - 2
[ ] 17.08.2010, 23:30

Откуда возник варварский обычай бинтования ног, определить с полной достоверностью затруднительно. Одна из версий гласит, что у императора династии Юж­ная Тан (937—975) Ли Хоу-чжу была наложница по име­ни Яо Нян. Император повелел ювелирам сделать золотой лотос вышиной в шесть футов. Внутри цветок был выло­жен нефритом и украшен драгоценными камнями. Яо Нян приказано было туго забинтовать свои ноги, придав им форму молодого месяца, и в таком виде танцевать внутри цветка. Говорили, что танцующая Яо Нян была так необыкновенно легка и грациозна, что, казалось, сколь­зила над верхушками золотых лилий. По преданию, с того дня и началось бинтование ног.

Обычай предписывал, чтобы женская фигура «блиста­ла гармонией прямых линий», и для этого девочке уже в возрасте 10—14 лет грудь стягивали холщовым бинтом, специальным лифом или особым жилетом. Развитие груд­ных желез приостанавливалось, резко ограничивались подвижность грудной клетки и питание организма кисло­родом. Обычно это пагубно сказывалось на здоровье жен­щины, но зато она выглядела «изящной».

Непременной принадлежностью китайца во времена маньчжурского господства считалась коса. В 1645 г. (2-й год правления маньчжурского императора Шуньчжи) был издан указ, предписывавший всем мужчинам в десятидневный срок обрить голову. В нем говорилось: «Кто выполнит указ — останется подданным нашего госу­дарства, кто замешкает с исполнением — будет наказан как сопротивляющийся властям разбойник». И далее еще более выразительно: «Хочешь сохранить голову — должен лишиться волос, сохранишь волосы — лишишься головы». Цирюльникам вменяли в обязанность ходить по городу и насильно брить головы всем и каждому. При ма­лейшем сопротивлении «разбойника» обезглавливали, а его небритую голову выставляли напоказ толпе. Всей этой процедуре придавался вполне определенный политиче­ский смысл: бритье головы было показателем духовного подчинения китайцев маньчжурским завоевателям.

Вскоре после этого было введено обязательное прави­ло ношения кос для мужчин. Длинная коса считалась признаком верности маньчжурскому императору. Каждый китаец, сбрив волосы с передней части головы, оставлял нетронутыми волосы на темени, где и отпускалась коса. Если собственная коса оказывалась короткой, в нее впле­тали искусственную — чем длиннее коса, тем солиднее вы­глядел мужчина. За отказ носить косу китайцу без вся­кого разбирательства отрубали голову.

Дети косы не носили. До трех месяцев у новорожден­ного вообще не стригли волосы. После этого торжествен­но совершалась первая стрижка и у мальчиков, и у дево­чек. Выстригалась вся голова, кроме двух «островков», волосы на которых собирались в пучки и перевязывались красной ленточкой. У мальчика эти пучки волос оставля­ли на обоих висках или на одном левом, а у девочки та­кой пучок оставляли на темени.

Такую прическу дети носили до шести-семи лет. После этого девочкам разрешали оставлять волосы не­стрижеными и выбривали только лобную и затылочную часть. Мальчикам брили голову, оставляя лишь малень­кий чуб, который с годами вырастал настолько, что его можно было заплести в косу. Право спустить заплетен­ную косу и надеть на голову черную круглую шапочку китайский юноша получал только на 16-м году, когда он признавался совершеннолетним.

Во время траура по близким родственникам поддан­ным Срединного государства в течение семи недель за­прещалось плести и расчесывать волосы. Траур по слу­чаю смерти императора продолжался до ста дней. По ис­течении срока глубокого траура в косу вплетали вместо черных шнурков белые — знак легкого траура. На улице и в путешествиях белые шнурки часто заменялись сини­ми, не столь маркими. Чтобы не пачкать косу, ее при пе­реездах или во время работы свертывали на затылке. Однако предстать с завернутой косой перед высокопо­ставленным лицом считалось неприличным.

Китайские революционеры, борясь против маньчжур­ского господства, призывали народ не соблюдать обычаи, навязанные маньчжурами. Сунь Ят-сен в знак непокорно­сти маньчжурам в 1895 г. в японском порту Кобэ остриг себе косу и переоделся в европейское платье.

Большое значение в жизни любого китайца, в том чис­ле и простолюдина, имели многочисленные традиционные церемонии.

«Китаец твердо знает,— писал один из европейских наблюдателей в начале XX в.,— сколько ему надо отдать поклонов, когда преклонить колени, как наклонить голову, как улыбнуться, как изменить голос. Нет ни одного наро­да на свете, который бы больше китайцев был опутан ты­сячью самых разнообразных излишних и ненужных цере­моний».

Аналогичное наблюдение сделал и В. В. Корсаков в 1901 г.: «Церемониями заранее определено все, начиная с нравственности, образа жизни каждой семьи, будь это простой земледелец или знатный сановник, правитель го­сударства. Все события в жизни народа определены испол­нением соответствующих церемоний. И до сегодня эти определенные формы отношений — церемонии — состав­ляют прочный фундамент, на котором зиждется весь об­щественный и государственный строй Китая».

Правила церемониала распространялись и на отноше­ния между членами семьи и между людьми вообще. Бе­седуя со старшим, юноша должен был выражать на лице почтительный трепет; при встрече или посещении друга отца сын не имел права начинать разговор, а только от­вечать, прикрывая рот рукой; если старший подавал руку младшему, последний принимал ее в обе руки; мужу и жене неприлично было вместе показываться на улице, если же они шли вместе, то жена следовала сзади мужа; при по­сторонних супруги не могли обедать за одним столом и т. д. и т. п.

При встрече гостя с хозяином в зажиточных семьях соблюдались такие правила этикета. В назначенный час гость подходил к воротам дома, куда его пригласили. Его встречал слуга или кто-нибудь из домашних и вел в ком­нату. Туда являлся изысканно одетый хозяин. После множества поклонов гость соглашался сесть по левую руку хозяина. Слуга приносил чайник с горячей водой и две чашки. В каждую чашку он бросал щепотку чая и обли­вал его кипятком. Хозяин обеими руками подносил чашку гостю. Гость вставал, кланялся, брал чашку (тоже непре­менно обеими руками). Затем долго спорили, кому раньше сесть. Наконец садились. Гость и хозяин накрывали чаш­ки блюдечками. Но вот чай настоялся. Тогда чуть-чуть сдвигали блюдечко и через щелку глотали душистый на­питок. Только после этого начинался деловой разговор. Хозяин и гость имели важный и серьезный вид, говорили медленно и тихо, старались не размахивать руками и осы­пали друг друга любезностями.

При прощании хозяин стремился проводить гостя, но тот просил не беспокоиться. Гость не желал первым прой­ти в дверь, хозяин — тоже. Наконец гость проходил, хо­зяин шел за ним. У ворот поклоны повторялись. Гость просил хозяина возвратиться домой, не провожать его. Хозяин не соглашался покинуть гостя, пока тот не уйдет. Опять возобновлялись поклоны и любезности, пока гость не уступал. Но вот он уходил, и только тогда хозяин воз­вращался к себе.

Такие церемонии вовсе не означали, что собеседники проявляли друг к другу особое уважение. Они могли быть и друзьями, и недругами. Но так поступать предписывал им этикет, выработанный давно и соблюдавшийся столе­тиями.

Правила приличия требовали унижать себя и возвы­шать собеседника, о чем можно судить по стереотипным китайским диалогам:

— Как ваше драгоценное имя?

— Мое ничтожное имя Чжан.

— Сколько маленьких сыновей у вашего почтенного родителя?

— У него всего два грязных поросенка.

— Ваше высокое мнение?

— По моему незрелому мнению...

Д. В. Путята в книге «Очерки китайской жизни» (1892 г.) писал о китайских церемониях: «Все это усваи­вается китайцами с раннего детства и укрепляется путем ежедневной практики. Замечательно, что они усваиваются не только высокопоставленными людьми, но и простыми фермерами, даже погонщиками мулов. Еще более замечательно то, что китайская вежливость не есть резуль­тат искреннего проявле­ния симпатий. Это не более как условная форма для сношений, соблюдением которой взаимно сохраня­ется „лицо", форма, отли­чающая воспитанного че­ловека от невоспитанного. Это дань самоуважения, в которой сердечность от­сутствует». По поводу со­блюдения церемониала су­ществует много народных изречений: «Человек если даже красиво говорит, но не исполняет правил веж­ливости, хуже животно­го»; «Если человек испол­няет правила вежливости, ему живется хорошо, если не исполняет — он погиб­нет»; «Чрезмерная учти­вость всегда скрывает гор­дость».

Условная вежливость как бы входила в плоть китайца, и все же она не­редко оказывалась пред­метом острых шуток и сар­кастического осмеяния.

В конце XIX в. в Пекине рассказывали такой анекдот об этикете. Некий чиновник в парадном халате посетил своего знакомого и, войдя в приемную, сел в ожидании хозяина. И тут произошло непредвиденное. Над его голо­вой находилась полка, где стоял горшок с растительным маслом. Притаившаяся здесь крыса потянулась отведать масла, но, испуганная внезапным приходом посетителя, прыгнула и опрокинула горшок, который упал на злопо­лучного гостя. Его дорогой халат сверху донизу был залит маслом. В тот момент, когда пострадавший, побагровев от злости, готов был разразиться грубой бранью, вошел хозяин. Гость, сдерживая гнев, поднялся, отвесил несколь­ко поклонов, а затем с подобострастной улыбкой объяснил свое состояние: «Когда я вошел в ваш почтенный дом и сел на ваше почтенное место, я испугал вашу почтенную крысу, которая опрокинула ваш почтенный горшок с мас­лом на мой простой и грубый халат. Это и составляет при­чину моего жалкого вида в вашем присутствии».

Церемониал и мелочное его соблюдение оказывали глу­бокое влияние на все стороны жизни китайского народа. «Драконовская регламентация,— писал Жан Род,— дей­ствуя из поколения в поколение в течение целого ряда веков, привела к весьма печальным результатам; ибо если она и воспитала в китайце чувство солидарности и това­рищества, то, с другой стороны, она же и обезличила его, уничтожив в нем дух инициативы, энергии и индивиду­альности».

Семейная жизнь китайцев строилась в соответствии с материальными возможностями и положением главы семьи в обществе, а также традициями, определяющими абсолютное подчинение женщины воле мужчины.

Кроме законной жены богатый человек мог иметь не­сколько наложниц, которых называли «вторая жена», «третья жена» и т. п. Всеми ими управляла «первая жена» — хозяйка дома. Законная жена признавалась ма­терью всех детей своего мужа и вместе с ним распоряжа­лась их судьбой. Настоящие же матери теряли всякие права на своих детей. В случае смерти законной супруги муж мог либо обзавестись новой, либо возвести в сан за­конной жены и хозяйки дома одну из наложниц.

Следуя традициям древнего Китая, законодательство времен династии Цин во всех конфликтах принимало сто­рону главы семьи. В государственном законе о правах главы семьи (отца) говорилось: «Глава семьи управляет своими детьми, младшими братьями и всеми членами се­мейства, распределяет между ними обязанности (кому заведовать амбаром, кухней, прислугой, полем, садом и т. п.), назначает занятия (кому что сделать в течение дня), дает им все необходимое (пропитание, одежду и пр.). Члены семейства ни в коем случае не могут дей­ствовать по своему усмотрению, но обо всем должны до­кладывать главе семьи и поступать согласно его воле... Сыновья и жены не могут иметь собственного имущества: все, что они в состоянии приобрести (каким бы то ни было образом), должно быть отдано хозяину (отцу); когда они хотят воспользоваться чем-либо из домашнего имущества, то должны получить на то позволение отца; по своему усмотрению они не могут ничего давать посторонним, ни принимать от них».

t/Отец почитался в семье как представитель императо­ра, и нарушение домашней субординации рассматривалось как подрыв государственных устоев. Вся китайская нрав­ственность в прошлом основывалась на беспрекословном повиновении всех обитателей дома главе семьи. Об этой особенности китайской семьи П. Лоуэль писал: «Узы, воз­никшие для взаимной выгоды, закрепились в такие цепи, которыми молодое поколение безнадежно приковывалось к старшим. На полпути нация как бы обернулась лицом назад и в таком положении движение ее вперед стало крайне медленным... Глава семьи предстает здесь таковым как бы в смысле материальном, физическом. От него исхо­дят все ее действия; перед ним ответственны все ее члены. Каждый член семьи так же неспособен на какой-нибудь самостоятельный поступок, как физически на это неспособны рука, нога или глаз человека. Китай самым поразительным образом осуществляет полное лишение личных прав».

Дети должны были всецело предаваться служению ро­дителям, стеснять себя во всем или даже жертвовать жизнью, лишь бы угодить старшим — таковы были мо­ральные догмы, выработанные древними мудрецами и всячески оберегавшиеся властителями Китая. «Сыновья и дочери,— говорилось в одном из законодательных актов цинской династии,— особенным образом проявившие свое благочестие по отношению к родителям, награждаются 30 ланами серебра и удостаиваются почетных арок, воз­двигаемых перед воротами их домов, а после смерти — официальных жертвоприношений в их память, совершае­мых весной и осенью».

Закон сурово карал детей за противодействие роди­тельской воле, а тем более за оскорбление старших в роде. «Подвергается смертной казни через рассечение на части тот,— гласил закон,— кто ударит своего отца или мать, деда или бабку по отцу, равно как и всякая женщина, ко­торая ударит своего свекра или свекровь, деда или бабку по отцу, равно как и всякая женщина, которая ударит деда или бабку мужа по отцу». Там же было записано: «Сын или дочь, словесно оскорбляющие отца или мать, внук или внучка, оскорбляющие деда или бабку по отцу, женщина, оскорбляющая свекра или свекровь, деда или бабку мужа по отцу, подвергаются смертной казни через удушение, если оскорбленное лицо слышало оскорбитель­ные слова и обратилось к властям с жалобой».

В китайской печати иногда приводились сообщения о том, как эта система применялась на практике. Одно время были установлены такие наказания за отцеубий­ство: убийцу четвертовали; его младших братьев обез­главливали; его дом разрушали до основания; его глав­ного учителя удушали; чиновника, отвечавшего за район, где было совершено отцеубийство, понижали по службе; у соседей, живущих слева и справа от дома убийцы, от­резали уши, потому что они должны были слышать о пре­ступлении и доложить куда следует; соседей, живущих впереди дома убийцы, лишали глаз — они должны были все видеть и предотвратить преступление.

Уважение к отцу и покорность ему считались условия­ми благоденствия каждого китайца. «На земле,— говорится в китайском изречении, — нет неправых родителей». Этот моральный принцип при помощи самых различных средств столетиями внедрялся в сознание китайского на­рода. Хотя в соответствии с моральными нормами дети должны были проявлять высокое уважение в равной мере как к отцу, так и к матери, однако вся китайская нрав­ственность основывалась на естественной власти отца и безропотном повиновении сына. Отец семейства считался выразителем мыслей и чувств своих домочадцев. Он мог похваляться их добродетелями, требовать себе награды за их заслуги, он же нес ответственность за их пороки и мог быть наказан за их провинности.

Добрые дела сына облагораживали отца, весь род и всех предков; и наоборот — преступления потомков осквер­няли память предков. Эти нравственные нормы имели в истории китайского народа большую реальную силу.

О том, какую ответственность порою нес отец за пре­ступления сына, свидетельствует такой случай.

В одной китайской деревне был совершен самосуд над вором. Его приговорили к смертной казни, и исполнение приговора должен был взять на себя отец вора — община предписала ему закопать сына живым в землю. Услышав такой приговор, отец пришел в ужас и стал со слезами на глазах молить избавить его от участия в столь жесто­кой казни. Но организаторы самосуда были неумолимы, они настаивали на немедленном приведении приговора в исполнение, грозя отцу, что если он откажется собствен­норучно казнить сына, то они подожгут его дом и выго­нят всю семью из деревни. Но и это не спасет его сына от смерти.

Услышав такую угрозу, несчастный отец взял лопату и принялся рыть перед своим домом яму для сына. Вырыв яму, он по требованию устроителей самосуда привязал сыну камень на шею, столкнул его вниз и принялся за­сыпать яму землей. Сердце отца разрывалось от горя, но делать было нечего — пришлось покориться. Когда яма с живым человеком была засыпана землей, от бедного отца потребовали, чтобы он разровнял землю лопатой.

В духе безграничного послушания воспитывались не только сыновья, но и дочери китайцев.

В декабрьском номере «Пекинского вестника» за 1890 г. был опубликован доклад наместника Ли Хун-чжана «О беспримерной почтительности». Суть этого доклада такова. Дочь одного помещика самоотверженно ухажива­ла за больной матерью. Но это не помогло: мать сконча­лась. Тогда и дочь осудила себя на медленную, голодную смерть и после четырехнедельного поста умерла. Докла­дывая императору об этом проявлении дочерней любви, наместник Ли Хун-чжан ходатайствовал об увековечении памяти девушки почетной табличкой. V Женщины не имели прав на общесемейную собствен­ность. И если по каким-либо обстоятельствам происходил раздел недвижимого имущества, то оно распределялось только между мужчинами. Дочери и жены могли быть наследницами собственности отцов и мужей в тех редких случаях, когда не оставалось в роду ни одного мужчины. Даже в богатых семьях жена не имела права на наслед­ство. Приданое невесты могло состоять из драгоценностей, богатой одежды, дорогой обстановки; очень редко за не­вестой давали деньги и никогда не давали землю.

В одном из наставлений, обращенном к отцу семейст­ва, говорилось: «Ты должен с большим вниманием вос­питывать дочь, хотя, естественно, воспитание дочери — это прежде всего дело матери. Когда дочери исполнится 5—6 лет, ей нужно делать прическу и бинтовать ноги. Она должна все время находиться дома, не следует позво­лять ей бегать и играть. Когда ей исполнится 7—8 лет, ты должен приучать ее выполнять небольшую домашнюю работу: подметать пол, чистить котел, мыть чашки, прясть.

В 10 лет не разрешай ей выходить из дома и играть в игры с мальчиками твоей семьи. В 12—13 лет пусть она учится шить белье.

Когда к тебе придет гость, она не должна ему показы­ваться. Если же придут родственники, позови дочь — пусть она приветствует их, однако ее слова и манеры должны выражать почтительность. Не позволяй ей бол­тать и громко смеяться. Если она выйдет из дома и отпра­вится в гости к родственникам, ее должен кто-либо сопро­вождать; не позволяй ей выходить одной, покидать дом и судачить с соседями или ночевать с соседской дочерью.

В 14—15 лет приучай ее прилежно трудиться. Пусть она обучается тем работам, которые ей придется делать в семье мужа. Ее одежда должна быть черного или синего цвета, очень простой и не яркой. Она должна рано вста­вать и поздно ложиться. Не позволяй ей жить у родствен­ников; не разрешай ей возжигать курительные свечи и со­вершать жертвоприношения в храме. В Новый год не раз­решай ей играть в кости или в карты.

Прежде всего надо, чтобы дочь была серьезной и тру­дилась не щадя своих сил. Родители должны научить ее трем правилам подчинения и четырем добродетелям. Три правила подчинения: дома повиноваться отцу; когда вый­дет замуж, повиноваться мужу; когда останется вдовой, повиноваться сыну. Четыре добродетели: супружеская верность, правда в речах, скромность в поведении, усердие в работе».

Важнейшими и лучшими качествами женщин счита­лись покорность, робость, сдержанность, умение приспо­сабливаться к характеру мужа. Мир женщины был ограни­чен ее домом и семьей. Гость, пришедший в дом, всегда спрашивал хозяина о его здоровье, о здоровье его отца, де­да, сына, но никогда — о здоровье жены или дочерей. Та­кой вопрос показался бы неприличным, он мог быть вос­принят как проявление невежливости.

Пока отец был жив, он имел абсолютную власть над своими сыновьями, какого бы возраста они ни достигли. Сын мог завести собственную семью, и все же он не смел даже мечтать о том, чтобы выйти из подчинения родителю. Морщины, избороздившие лица сыновей, и приобретенный жизненный опыт отнюдь не давали им права жить по-свое­му. Отделиться и завести собственное хозяйство сын мог лишь с отцовского согласия. Однако в китайских условиях невозможно было себе представить, чтобы родители реши­лись жить отдельно от сыновей — это происходило лишь при чрезвычайных обстоятельствах. Другое дело — дочери: с выходом девушек замуж родительская власть над ними кончалась и они оставляли семью. В китайской пословице говорится: «выданная замуж дочь, что проданное поле».

Цель заключения семейного союза состояла не только в продолжении рода, но и в заботе об усопших предках. В женитьбе молодого человека были заинтересованы преж­де всего его родители, которые, с одной стороны, отвечали за судьбу рода перед духами предков, а с другой — долж­ны были заботиться о собственной загробной жизни.

Женить сына и увидеть внучат было самым сокровен­ным желанием главы семьи: только в этом случае он при­обретал уверенность в том, что, перейдя в мир иной, будет сыт и обеспечен всем необходимым. Если род прекращал­ся, то об усопших некому было заботиться и их «посмерт­ное существование» оказывалось очень трудным. Сын мог быть недоволен избранной им женой, жена, в свою очередь, могла быть недовольна мужем — не это счи­талось главным в брачном союзе. Насильственное соедине­ние молодых людей породило поговорку: «Муж и жена вместе живут, а сердца их за тысячу ли друг от друга». Если молодые люди были помолвлены с детства, родители чувствовали себя спокойнее. В случае их внезапной смер­ти всегда найдется кому проявить заботу об их загробной жизни. Китайца вообще более всего страшила мысль о «за­гробном сиротстве».

Читать дальше

Категория: Из истории Китая | Добавил: magnitt
Просмотров: 2494 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 4.0/2 |
Всего комментариев: 0

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Copyright MyCorp © 2019
Сайт управляется системой uCoz