Страны, города, курорты...

Покорность, покорность и еще раз покорность — такова была главная добродетель женщины. В девичестве она во всем подчинялась отцу, после замужества становилась служанкой мужа и его родителей. «Если я выйду замуж за птицу,— гласило старое китайское присловие,— я дол­жна летать за ней; если выйду замуж за собаку, должна следовать за ней всюду, куда она побежит; если выйду замуж за брошенный комок земли, я должна сидеть подле него и оберегать его».

Как бы безжалостно муж ни обращался с женой, ей надлежало безропотно покоряться судьбе и молча повино­ваться. Она могла вернуться в родной дом, но это счита­лось позором. Самое боль­шее, на что она могла ре­шиться, это отправиться в храм, повесить бумажную фигурку, изображавшую ее мужа, и помолиться бо­гине милосердия, прося ее смягчить сердце супруга.

Жена, говорили в наро­де, должна быть «чистой тенью и простым отголос­ком». Когда богатый муж брал себе одну или не­скольких «второстепен­ных» жен, законная су­пруга обязана была при­нять их благосклонно и жить с ними в мире и со­гласии. Муж мог продать своих жен или наложниц, передать их другому чело­веку временно или навсег­да. Хотя это формально за­прещалось законом, такая практика имела широкое распространение. Если муж дурно обращался с женой, он нес более легкое наказание, чем за такое же обращение с посторон­ним человеком. Если жена поступала неподобающе с мужем, она несла более тяжкое наказание, чем за такое же обращение с посторонним. Если муж совершал прелюбо­деяние, это вовсе не рассматривалось как преступление. Но муж мог безнаказанно убить жену, посмей она сделать то же самое.

Муж имел право разойтись с женой без бракоразвод­ного процесса при следующих обстоятельствах:

— если жена не живет в согласии со свекром и све­кровью;

— если бесплодна;

— если подозревается в прелюбодеянии или уже совер­шила таковое;

— если наветами или болтливостью вызывает раздоры в семье;

— если страдает какой-либо болезнью, к которой люди чувствуют естественное отвращение;

— если невоздержанна на язык;

— если она без разрешения мужа присваивает себе домашнее имущество.

Вторичное замужество считалось тяжким преступле­нием женщины перед памятью о покойном муже. Если вдова решилась бы вновь выйти замуж, она была обрече­на на изгнание из своей среды, подверглась риску быть убитой родителями или родственниками покойного мужа, да и по закону не могла больше стать чьей-либо женой, а только наложницей.

Древний обычай предписывал жене совершить само­убийство на могиле мужа, чтобы соединиться с ним в за­гробном мире. Она объявляла о таком решении родствен­никам и близким, и ее поступок рассматривался как под­виг.

Правда, правила этикета запрещали мужу или жене какие бы то ни было проявления нежности при посторон­них. Эти чувства вырывались наружу лишь во время по­хорон одного из супругов, о чем свидетельствует такой рассказ. «Однажды я гулял по склону горы, который был буквально усеян могильными холмами,— пишет Макгован.— Некоторые из них, судя по свежему дерну и пра­вильной форме были насыпаны только недавно; другие сразу можно было признать старыми: насыпи были раз­мыты дождем и на склонах росла сорная трава. Это было старинное кладбище, с незапамятных времен служившее для погребения: в рытвинах, прорезавших склоны горы, можно было увидеть, что гробы располагаются в два яруса.

Занятый своими мыслями, я неожиданно увидел жен­щину, которая пробиралась среди могил. Эта была высокая молодая китаянка, лицо которой в другое время, может быть, показалось бы красивым, но теперь оно было бес­конечно печально и хмуро. По траурной одежде я сразу догадался, что она вдова. Ясно было, что она пришла сюда на могилу своего мужа. Дойдя до одной из могил, которая, по-видимому, только недавно здесь появилась, женщина упала на колени. Вначале плач ее казался тихим, как будто горе, охватившее ее, слишком велико, чтобы его вы­разить звуками, но мало помалу к плачу присоединились стенания, становившиеся все более отчаянными: „Горе мне бедной! Какая страшная и печальная моя судьба! Я не вынесу ее! О, я должна умереть, я должна умереть! Я не смогу перенести мою печаль!"

Ее голос все возвышался, и было ясно, что горе бук­вально душит ее. К прежним восклицаниям прибавились новые, в которых она уже вспоминала свою прежнюю жизнь, свое былое счастье: „Любовь моя, жизнь моя, за­чем ты меня оставил? Сердце мое разрывается от тоски. Никого у меня не осталось, кто бы заменил мне тебя и утешил меня, как это делал ты! Зачем ты оставил меня? Зачем ты покинул меня, горемычную?"

Голос женщины становился все громче и громче и на­конец перешел в крик. Слезы текли по ее щекам, а глаза были красные и опухшие. Вся фигура этой китаянки была олицетворением горя и скорби».

Вдова, сохранившая верность, награждалась почетной табличкой, которая выставлялась перед ее домом. Еще бо­лее почетной наградой считалась деревянная триумфаль­ная арка (пайлоу) или каменный обелиск с надписями: «Как иней чисты ее стремления»; «Обелиск исключитель­ной верности» — так отмечался подвиг вдовы, не пожелав­шей пережить мужа.

Если же вдова не решалась на добровольную смерть ради скорейшего воссоединения с покойным мужем, то она по крайней мере обязана была помнить о необхо­димости такого соединения после своей естественной смерти и всячески избегать второго брака. Чтобы не иску­шаться самой и не вводить в искушение других, вдове не следовало выходить за пределы дома покойного мужа. Еще лучше, если она обезобразит лицо и утратит всякую при­влекательность, а в случае насилия, грозящего ее чести, опять-таки поощрялось самоубийство.

Когда умирала вдова, ее чаще всего хоронили в одной могиле с мужем или вблизи его могилы. Этот обычай вос­ходит к тому неподтвержденному факту, что Конфуций в назидание потомкам похоронил свою мать рядом с могилой отца.

Мы рассказали о скованной традициями, суровой се­мейной жизни подданных Срединного государства, но это вовсе не означает, что в семьях китайских тружеников не было подлинной любви, глубоких чувств, возникавших в труде, в совместной борьбе за жизнь и счастье детей.

Большим событием в жизни каждой китайской семьи считалось рождение сына. Близкие и друзья навещали роженицу, приносили подарки: одежду для ребенка и про­дукты для поддержания сил матери. Чтобы отблагодарить друзей и знакомых, накрывали праздничный стол или просто угощали гостей вареными яйцами, окрашенными в красный цвет. В этих случаях полагалось приглашать друзей на лапшу, которая символизировала долголетие но­ворожденного.

Это событие было радостным, если рождался мальчик, но становилось печальным, если на свет появлялась де­вочка. Иметь сына считалось целью брака и большим сча­стьем для семьи. Это нашло отражение и в поговорках: «Вырастишь сына — обеспечишь старость, соберешь зер­но—предотвратишь голод»; «И сына и поле надо иметь свои»; «Лучшие сыновья в мире — свои собственные».

У молодой невестки было одно-единственное средство облегчить свое положение в семье — родить сына. И вот она забеременела. Все ждут от нее сына, и сама она меч­тает родить мальчика. И — о ужас! — на свет появляется девочка! Глаза матери наполнены горькими слезами, она не смотрит на маленькое существо. Свекровь в бешенстве, и даже муж, который вообще-то неплохо относится к же­не, выглядит печальным и озабоченным. Весть о рождении дочери производит удручающее впечатление на всех чле­нов семьи.

Ужасная бедность была причиной необычайно высо­кой смертности среди детей необеспеченных родителей, которые часто были не в состоянии даже надлежащим об­разом их похоронить. Тяжела и трагична была участь де­вочки, родившейся в бедной семье. В лучшем случае кто-либо из соседей, имевших сына, брал ее на воспитание, чтобы впоследствии отдать ему в жены. Родители-бедняки, Доведенные до отчаяния нуждой и лишениями, иногда даже умерщвляли своих малолетних дочерей. Единствен­ной причиной таких убийств была крайняя бедность. По­нимая, что нет возможности приобрести приданое для дочери и не желая обрекать ее на полное лишений суще­ствование, родители порой предпочитали убить дочь. В 19(Й г. В. В. Корсаков писал: «Причинами детоубийства в Китае следует считать исключительную нищету и бед­ность родителей, а также и тот взгляд на девочку, как на существо низшее, который существует повсюду в народе. Как ни бедны родители, но мальчика они берегут как бу­дущего хранителя памяти предков и родителей; как ни тяжела жизнь семьи, но на мальчика всегда возлагаются надежды, что он будет кормилец, ему, быть моя?ет, улыб­нется счастье в жизни... Не то девочка, в бедной семье — это тягость, от которой чем скорее избавиться, тем лучше».

Надеясь родить сына, женщины прибегали к всевоз­можным гаданиям. Например, молодая женщина подни­малась до зари и, надев костюм мужа, отправлялась к бли­жайшему колодцу. Она обходила вокруг него трижды, на­блюдая за тенью в воде. Если по окончании прогулки ей удавалось вернуться домой незамеченной, это служило добрым предзнаменованием: родится мальчик.

При рождении ребенок получал «молочное» (или дет­ское) имя. Это имя должно было состоять из иероглифов, обозначающих что-нибудь приятное, надежду на то, что дитя будет счастливым и не умрет в младенчестве. Ребен­ка часто называли Co-эр, Чжу-эр, Луань-эр, что соответ­ственно означало: Замочек — пусть ребенок будет в такой же безопасности, как то, что заперто под замком; Стол­бик—пусть ребенок твердо стоит на ногах; Узелок— пусть он будет надежно привязан к своему дому. Все эти имена давались, конечно, мальчикам. Их наделяли и та­кими именами: Фу (Богатство), Гуй (Знатность), Си (Сча­стье), Лэ (Радость). Именами девочек, как правило, слу­жили названия цветов, драгоценных камней, бабочек, птиц: Лянь-хуа (Лотос), Му-дань (Пион), Син-эр (Абрикос), Тао-эр (Персик). Их также могли назвать Сяо-мао (Коте­ночек) или Эр-мэй (Вторая сестричка). Иногда детям да­вали также имена в соответствии с временем года, когда они родились: Чунь-эр (Весна), Сяшэн-эр (Рожденный ле­том), Цю-эр (Осень), Дун-эр (Зима).

На третий день совершался обряд омовения ребенка. В таз наливали теплую воду, туда же клали подаренные медные и серебряные монеты, а также приготовленные ро­дителями грецкие орехи, каштаны, земляные орехи, фи­ники, семена лотоса, вареные куриные яйца. Все это, за исключением монет, было окрашено в красный цвет, цвет радости. Омывая ребенка, приговаривали различные «сча­стливые» слова в рифму. Например, говорили: «если будет мыть голову, то будет жить в высоком доме» и т. п.

По установившейся традиции, новорожденному дарили различные украшения. Подарки эти могли быть действи­тельно ценными — золотая цепочка на шею или украше­ние из серебра в форме замочка, но могли быть и совсем простые, чисто символические, например, косточка от пер­сика с вырезанными на ней разнообразными узорами. Че­рез косточку продевалась нитка, которая привязывалась к руке ребенка.

С большой торжественностью отмечался первый месяц со дня рождения ребенка. Родственники, друзья и знако­мые родителей вновь приносили ему подарки: серебряные, позолоченные и посеребренные бубенчики, изображения бога долголетия и восьми бессмертных, ручные и шейные браслеты, замочки, красные шнурки на шею. Бубенчики и изображения богов прикреплялись к шапочке младенца. Замочек вешали на шею, для того чтобы ребенок был дол­говечным, чтобы не ушла из него душа. Дарили модель китайской меры сыпучих тел (доу) — этим выражалось по­желание, чтобы у ребенка всегда был в изобилии рис; игру­шечную печать (инь)—пусть младенец, когда вырастет большим, получит печать чиновника (знак власти); изображение иероглифа шэн (возвышаться) — чтобы ребенок высоко поднялся по служебной лестнице.

Маленьких мальчиков часто одевали как девочек, для того чтобы обмануть духов болезни или смерти, которые, как верили родители, в таком случае пройдут мимо них. Суеверные родители, боясь, что долгожданного и люби­мого мальчика будут преследовать болезни или даже похи­тит смерть, давали ему имя Я-тоу (Служанка). Этим они как бы старались обмануть злых духов, показать, что ре­бенок им не дорог и они вроде бы не боятся его потерять.

Мальчики были предметом особой заботы в семье. Стре­мясь уберечь их от болезней, предохранить от нечистой силы и несчастных случаев, родители прибегали к самым различным амулетам и талисманам. Новорожденного пре­дохранял особый амулет — «замочек ста семейств». После рождения сына отец обходил сто человек — родных и зна­комых — с просьбой дать по одной или несколько медных монет. На собранные деньги отец покупал замочек и вешал его на шею ребенку. Это означало: сто семейств за­интересованы в долголетии новорожденного.

Применялось и «треугольное заклинание»: лист бумаги с написанным на нем заклинанием складывался в форме треугольника и прикреплялся к одежде детей — так обере­гали их от болезней и злых духов.

Самые распространенные амулеты, предохранявшие де­тей от болезней, имели форму тыквенной бутылки или меча, вырезанного из ивового дерева. В китайских аптеках лекарства обыкновенно хранились в сосудах, имевших форму тыквы — ей также приписывалась лечебная сила.

Девочкам вешали на шею мешочки, наполненные аро­матическими травами. Такие мешочки вышивались искус­ными швеями и обычно были красного цвета, надежно от­пугивавшего злых духов.

Для предотвращения дурного влияния злых духов на детей применялись и другие меры. В комнату, где спал ребенок, ставили метлу или конский хвост; ребенок ночью будет спать спокойно и не станет кричать, если к дверям дома прикрепить бумагу с заклинанием такого рода: «Вла­дыка неба, владыка земли, в моей семье есть ребенок, ко­торый кричит всю ночь. Почтенные прохожие, прочтите эту надпись, и мое дитя будет спать до утра».

Несмотря на суровые нравы и обычаи, китайская семья отличалась удивительной жизнестойкостью в борьбе с невзгодами, а члены семьи — небывалой привязанностью к родному дому. Старшее поколение в китайской семье поль­зовалось уважением, а дети — любовью родителей, и это отмечали многие наблюдатели, побывавшие в Китае в XIX — начале XX в.

В старом Китае большое внимание уделялось нравст­венному воспитанию детей. Об этом в народе говорили: «Баловать ребенка — значит готовить ему гибель»; «Рас­тить сына и не воспитывать его — все равно что растить свинью»; «Имей не деньги, а хорошего сына».

Какое бы несчастье ни разразилось над китайской семь­ей, ее глава не падал духом, продолжал упорно трудиться, не терял оптимизма, настойчиво искал выход из создавше­гося положения. Под стать мужчинам были и женщины, которые с исключительной стойкостью и мужеством пере­носили боль, страдания и все превратности судьбы.

Читать дальше