Страны, города, курорты...

Основу духовного воспитания в маньчжурском Китае составляли классические конфуцианские книги, написанные или составленные Конфуцием и его последо­вателями.

В чем же выражалось существо воспитания в старой ки­тайской школе?

Учащимся прививалась мистическая вера в канониче­ские конфуцианские тексты. На протяжении более чем двух тысячелетий они были канонами, по которым велось воспитание и обучение выходцев из всех слоев общества в Срединном государстве. Каждый китаец, кто бы он ни был, относился к конфуцианским книгам с благоговением. Поколение за поколением вырастало в убеждении, что из всех когда-либо написанных на земле книг классические каноны конфуцианцев заслуживают исключительного вни­мания и все усердие учащихся должно быть обращено на зубрежку соответствующих текстов. Конфуцианские про­поведники уверяли их в том, что в классических книгах содержится неопровержимая истина, что только в них че­ловек может найти ответы на все вопросы, которые ставит перед ним жизнь.

Учащимся внушалось, что китайская наука, воплотив­шаяся в классических канонах, во всех отношениях пре­восходит науку других народов и является высшим дости­жением человеческой мысли. На эту сторону воспитания обращали внимание многие наблюдатели. И. Коростовец в конце XIX в. отмечал: «Хотя китайцы вообще признают превосходство западных наук, открытий и изобретений новейшего времени, но подчас обусловливают такое при­знание весьма неожиданными аргументами. Так, многие из числа ученых и образованных китайцев готовы утвер­ждать, что некоторыми изобретениями, коими так кичатся европейцы, они обязаны китайским ученым, додумавшим­ся до них еще тогда, когда западные народы пребывали в первобытном состоянии». И далее: «Указывая на необхо­димость введения европейских наук, эти лица выражаются примерно так: „Мы желаем воспользоваться знаниями за­падных людей, ибо знаем, что их научные сведения и изо­бретения заимствованы у наших мудрецов. Все, что Европа сделала в научной области, сделано при пашей помощи"».

Немаловажная особенность старой китайской школы состояла в том, что там издавна царил дух догматизма и начетничества. Любые явления в природе и обществе рас­сматривались метафизически, односторонне, изолированно друг от друга: хорошее или плохое, доброе или жестокое, черное или белое, бескорыстие или алчность и т. д. В клас­сической книге «Лицзи» о проявлении различных челове­ческих эмоций говорилось так: «Радость, гнев, печаль, страх, любовь, ненависть, желание — вот семь природных проявлений человеческого сердца. Отец должен быть мило­стив, а сын почтителен; старший брат должен быть ласков, а младший покорен; муж должен быть верен, а жена по­слушна; старший должен быть снисходителен, а младший послушен; государь должен быть человеколюбив, а чинов­ник предан — вот десять видов справедливости».

Человеческие чувства здесь представлены как бы в чистом виде: если радость, то только радость; если печаль, то только печаль и т. д. Сложная гамма переживаний, ког­да печаль может переплетаться с радостью, любовь — с ненавистью, для древних китайских мыслителей как бы не существовала. В их представлениях человеческие отно­шения сводятся к противоположности: один должен быть L ласков, другой — покорен и т. д.

Смысл, язык и стиль классических книг были чрезвы­чайно трудны для восприятия даже сравнительно образо­ванных людей, поэтому тексты сопровождались многочис­ленными комментариями, без которых их вообще невозможно было читать. Комментарии, составленные в разные эпохи, по-разному трактовали содержание канонов, но всех их объединяла защита конфуцианских идей. О своем пути к усвоению конфуцианских доктрин философ XVIII в. Тай Дун-юань писал: «Классические книги содержат исти­ну, которая достигает нашего сознания с помощью языка. Язык состоит из слов. Поэтому учащийся должен изучить слова, чтобы понять язык, и с помощью языка он может понять истину. Когда мне было 17 лет, я решил заняться поиском истины. И я знал, что ее нельзя найти где бы то ни было, кроме как в классических книгах и в учении Конфуция и Мэн-цзы. Однако нельзя понять их языка, если мы не изучим прежде всего значение слов. В течение нескольких десятилетий я продолжал изучать слова и с их помощью — язык классических книг. Теперь я уверен, что, изучая таким методом язык, мы сможем познать исти­ну, освещающую восхождение и падение династий, про­гресс и регресс общества».

Докопаться до сути в текстах конфуцианских книг было не так-то просто: это требовало знания древней ки­тайской письменности, которая коренным образом отли­чалась от живого разговорного языка.

Что же представляет собой китайская письменность? Прежде всего — это письменность иероглифическая. В ки­тайском языке алфавита не существует: каждый предмет, каждое понятие выражается на письме особым знаком — иероглифом или соединением нескольких иероглифов, ко­торые составляются из различных черт и штрихов и име­ют разнообразное начертание.

Современная иероглифика (понятийные идеографиче­ские знаки) развивалась из рисуночного письма, иначе на­зываемого пиктографией. Знаки рисуночного письма от­ражали внешний вид, форму отдельных предметов или явлений окружающей человека действительности. Постепенно упрощаясь и схематизируясь, рисунки превраща­лись в систему идеографического письма, в котором каж­дый знак передавал самую общую идею обозначаемого им предмета, явления, понятия.

Общее количество иероглифов в некоторых китайских словарях составляет более 53 тысяч. Такая огромная циф­ра объясняется тем, что на протяжении многих веков су­ществования китайской письменности авторы разных вре­мен изобретали новые иероглифы, которые сохранились только в их произведениях. Так что многие знаки, встреча­ющиеся в китайских словарях, совершенно не употребля­ются. Особенно отличались составлением новых иерогли­фов многочисленные писатели и поэты династии Сун (X—XIII вв.).

Реально во всех видах текстов использовалось около 10 тысяч иероглифов. Для чтения конфуцианских канонов необходимо было выучить до 7 тысяч знаков. Это чрезвы­чайно трудно. К тому же китайские иероглифы имеют от одной до 52 черт в своем начертании. Наиболее употреби­тельные две тысячи иероглифов имеют в среднем по 11 черт.

В начале XX в. в Китае одновременно существовали два письменных языка — оба иероглифические, но вместе с тем сильно друг от друга отличающиеся. Первый из них вэнъянъ — литературный язык. Нормальным видом слова в нем является однослог, которому соответствует один знак иероглифической письменности. Он основан на нормах древнего языка и воспринимается не на слух, а только зрительно. На литературном языке были написаны все классические книги. «Литературная революция» 1919 г. в Китае привела к широкому распространению другого письменного языка, получившего название байхуа, кото­рый исходит из норм современного разговорного китайско­го языка и отражает лексические и грамматические осо­бенности последнего.

До появления бумаги китайцы писали на бамбуковых и деревянных дощечках, а также на шелке. Но дощечки для письма были неудобны, а шелк слишком дорог. В 105 г. н. э. в Китае при изготовлении материала для письма впервые были использованы волокно древесной коры, пак­ля и тряпки. В X в. на базе высокоразвитого бумажного производства широкое распространение получила цветная бумага. Кроме желтой и белой изготовлялась бумага и других цветов со всевозможными рисунками. Чтобы бу­мага подольше не портилась, ее пропитывали кипарисовым маслом.

Китайцы писали кисточкой. Лучшие кисточки делали из щетины соболя и лисицы; наиболее дешевые — из ще­тины оленя, кошки, волка, зайца, овцы или из перьев птиц. Пучок кисточки крепко перевязывался ниткой, его основа­ние обмазывали канифолью и вставляли в прорезь бамбу­ковой ручки, на пучок надевали наконечник-футляр. Ки­сточка имела конусообразную форму, на ручке ее иногда делались инкрустации из серебра и золота, нефрита, хру­сталя, глазури, панциря черепахи, слоновой кости или рога носорога.

Китайская тушь приготавливалась из сажи и клея. Сажу получали от сжигания тунгового, конжутного и сурепного масел, а клей приготовляли из оленьей и коровьей кожи. Чтобы клей не портился и для усиления блеска в этот состав добавлялись яичный белок, мускус и сок раз­личных растений. Хороню перемешанную массу клали в искусно вырезанную форму, получая таким образом «кус­ковую» тушь. Тушь употреблялась не только для письма, ее применяли и в живописи, печатном деле, при окраске зданий и дворцов; женщины красили тушью брови.

Тушь для письма наливалась в тушечницу, появление которой относится к очень давним временам. Самой обыч­ной считались каменная тушечница, она делалась из осо­бого камня и имела форму прямоугольной плитки с углуб­лениями для воды и туши. Лучшие тушечницы хранились в футлярах, сделанных из цветных пород дерева (сандала и груши).

Писать иероглифы красиво и изящно считалось боль­шим искусством. Для этой тонкой работы нужно было иметь бумагу, тушь, кисточку и тушечницу. Все эти пред­меты наряду с самим искусством каллиграфии были объек­том своеобразного культа в кругах интеллигенции. Китай­ский поэт Су Цзы-мэй (XI в.) говорил, что «светлое окно, чистый стол, прекрасная кисть, тушь, бумага и тушечница доставляют эстетическое наслаждение».

В китайском языке существовало даже выражение «че­тыре драгоценности»: библиотека, тушь, бумага и кисточ­ка с тушечницей. Состоятельный человек имел кабинет-библиотеку, где хранились классические книги. Это счита­лось признаком учености и мудрости, ибо через книги хо­зяин кабинета «советовался» с мудрецами.

Широкое распространение получила в Китае пословица «почерк — картина души», ибо он отражает характер пи­шущего, выражает его чувства и мысли. Именно поэтому каллиграфия приравнивалась к таким видам искусства, как поэзия и живопись.

Китайская каллиграфия представляла специфический вид изобразительного искусства. С давних пор китайцы были преданными поклонниками этого вида искусства. Че­ловек, мастерски владевший китайской кистью, вызывал всеобщее восхищение. Каллиграфы наравне с живописца­ми и другими художниками пользовались большим уваже­нием. Существовала тесная связь между каллиграфией, ли­тературой и живописью. Знаменитые каллиграфы, как пра­вило, были одновременно поэтами и живописцами. В домах китайских чиновников и интеллигентов часто можно было увидеть на стенах окантованные работы известных калли­графов рядом с картинами мастеров живописи и графики. В городах многие вывески магазинов были написаны ху­дожниками-каллиграфами. В начале века в Пекине, напри­мер, на некоторых старых магазинах сохранились вывески, написанные знаменитыми каллиграфами, жившими 400— 500 лет тому назад. Рукописи таких корифеев ценились наравне с самыми лучшими картинами.

Выработка каллиграфического почерка зависела от гиб­кости пальцев, поэтому каллиграф и писец постоянно пе­ребирали правой рукой два шарика (диаметром 1—2 сан­тиметра), не давая пальцам «застыть».

Каллиграфия считалась одним из шести искусств, в число которых входили также этикет, музыка, стрельба из лука, управление лошадьми и искусство счета. Искусно написанные сложные иероглифы вызывали мистическое чувство благоговения, особенно у малограмотных и негра­мотных. В городах, например, бумагу с напечатанными иероглифами собирали в специальные ящики и нарезан­ными полосками торжественно сжигали под наблюдением и с одобрения священнослужителей. Считалось даже, что такая бумага оказывает лекарственное действие. Особое благоговение вызывала бумага с иероглифами, красиво на­писанными от руки.

Преклонение китайцев перед письменными знаками доходило порой до мистики. Великий китайский писатель Лу Синь писал об этом: «Так как письменность принад­лежала только привилегированным классам, она была так­же освещена таинственностью. В Китае до сих пор пись­менность почитается священной, и мы часто можем видеть бамбуковые ящики на стенах с надписью „уважайте бу­магу, на которой письмена". Заклинания на бумаге, кото­рыми можно изгнать злого духа и вылечить болезнь, дер­жатся исключительно на таинственности письменности... Сила написанных заклинаний заключается только в том, что они похожи на письмена и к тому же никто, кроме даосских монахов, их не понимает».

Наряду с иероглифами мистическое значение имели цифры. Так, например, цифра «3» связана с тремя основ­ными объектами исполнения долга: император — для под­данного, отец — для сына, муж — для жены; «три драго­ценности» государя: территория, народ и общественные дела; три великих мифических правителя: Яо, Шунь и Юй. Цифра «4» связана с представлением о четырех чудесных животных: единороге, фениксе, драконе и черепахе. «5» — кабалистическое число, потому что насчитывается пять стихий: земля, вода, огонь, дерево, металл. Цифра «6» свя­зана с шестью искусствами.

Так создавался фетиш классических книг: только они якобы открывают человеку глаза на мироздание, делают его мудрым и почти святым в глазах неграмотных и мало­грамотных.

Феодалы, одурманенные идеей «неповторимого вели­чия Китая», видели в самой трудности усвоения китайско­го языка доказательство его превосходства над другими языками. Существовало даже выражение: «говорить на человеческом языке», т. е. «говорить по-китайски». По этому поводу английский китаевед Г. Джайлс заметил: «Их собственный язык кажется им языком богов; они зна­ют, что владеют им в течение нескольких тысяч лет».

Если иностранец-китаевед в феодальном Китае обра­щался к китайцам на их родном языке, некоторые местные жители делали из этого вывод, что другие народы поль­зуются исключительно китайским языком.

Любопытный случай приведен в книге доктора П. Я. Пясецкого «Путешествие по Китаю». Переводчик русской экспедиции Шевелев, естественно, говорил с китайцами на их родном языке, и вот как местные жители реагировали на это: «Наивность некоторых из них доходила до боль­ших размеров. Шевелеву случалось иногда обратиться с китайской речью к кому-нибудь из стоявших. Тот в пер­вую минуту изумится, раскроет глаза, слушает, что гово­рит заморский человек, и потом, вдруг расхохотавшись чуть не до слез, объясняет своим соседям, что у заморских людей язык такой же, как у них, китайцев, что решитель­но все понимать можно, например, по-нашему фу-цинь (отец) и по-ихнему фу-цинь; по-нашему — янь (табак) и по-ихнему — янь и т. д.».

П. Я. Пясецкий попутно высказал следующую мысль: «Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что язык и письмо были и остаются до сих пор гораздо более высокой и крепкой стеной, чем их Великая, каменная,— непреодо­лимой преградой, замыкающей в себе китайский народ. Я думаю, что эти две причины останутся надолго, если не навсегда, неустранимым препятствием к тесному сближе­нию китайцев с другими народами». С таким выводом П. Я. Пясецкого, безусловно, нельзя согласиться: он опро­вергнут жизнью. Но его мысль о непреодолимой сложно­сти китайского языка весьма характерна для ученых и пу­тешественников того времени.

Прогрессивные деятели Китая не раз выступали за уп­рощение и реформу китайской письменности, которая со­здавала большие трудности на пути приобщения трудя­щихся к культуре. Об этом китайский писатель-демократ Л у Синь говорил: «У нашей китайской письменности, по­мимо социально-экономических ограничений для народных масс, есть еще одна высокая преграда — ее трудность. Если не заниматься иероглификой больше десяти лет, трудно преодолеть эту преграду. Только сравнительно не­большой круг ученых преодолевает эту преграду, но прео­долев ее, они стремятся к тому, чтобы письменность стала еще более трудной — для того, чтобы создать себе исключи­тельное положение в обществе...»

Знание языка вэнъянъ предназначалось прежде всего для штудирования классических конфуцианских книг. Наиболее важными из них считаются девять основных ка­нонов, известных под общими названиями «Четырехкнижие» и «Пятикнижие». Человек признавался высокообра­зованным в том случае, если он хорошо знал содержание всех девяти классических книг.

В «Четырехкнижие» входят каноны «Лунь-юй», «Да-сюэ», «Чжун-юн» и «Мэн-цзы».

К «Пятикнижию» относятся: «Ши-цзин», «И-цзин», «Ли-цзи», «Шу-цзин», «Чунь-цю».

Чтобы дать читателю представление о том, в чем сос­тояло существо воспитания и обучения в китайской фео­дальной школе, следует хотя бы вкратце и в самом об­щем виде рассказать о содержании девяти классических канонов конфуцианства. Речь пойдет не о научной оценке роли этих письменных памятников в многовековой исто­рии китайского народа — это особая тема работ ученых-китаеведов. Мы ставим перед собой иную задачу — дать читателю самое общее представление о содержании клас­сических книг.

«Лунь-юй» («Рассуждения и беседы»). В книге изло­жены взгляды Конфуция по вопросам этики, морали и управления государством, раскрываются его представле­ния о Небе как олицетворении разума, целесообразности и высшей справедливости.

Беседы и высказывания Конфуция были записаны его учениками и собраны в отдельную книгу после смерти учителя, поэтому изложение порой носит отрывочный ха­рактер.

В обществе каждый человек должен знать свои пред­определенные Небом обязанности и исполнять их. Это ко­ренное положение конфуцианства было оформлено в из­вестном изречении Конфуция: «Пусть отец будет отцом, сын — сыном, государь — государем, подданный — поддан­ным». Признавая за монархом его предопределенное Небом высокое положение, Конфуций в то же время требовал от него соблюдения соответствующих моральных норм. Это нашло отражение в таком предписании: «Правитель на­рода должен благодетельствовать без расточительности; об­лагать народ повинностями, не возбуждая его ропота; удовлетворять свои желания, не впадая в алчность; созна­вать свои достоинства и не быть гордым; сохранять вели­чие и не быть надменным. Заботиться о доставлении на­роду всего, что может служить ему на пользу,— разве это не значит благодетельствовать без расточительности? Если народ облагается повинностями, истинно необходимыми, то кто будет роптать? Когда желания основываются на че­ловеколюбии и, как таковые, осуществляются, то разве это будет алчностью?»

В «Лунь-юе» сравнительно полно изложено этико-политическое учение Конфуция. Эта книга — важнейший исто­чник знаний о древнем конфуцианстве вплоть до начала XX в. — была важнейшим учебным пособием в китайских школах, книгу заучивали наизусть и руководствовались в жизни ее наставлениями. В течение почти двух тысяч лет влияние «Лунь-юя» на все стороны духовной жизни ки­тайского народа было огромным.

Книга «Да-сюэ» («Великое учение») представляет со­бой трактат о совершенствовании личности, об устройстве государства, семьи и дома и об управлении империей. В трактате сформулированы идеи Конфуция о самоусовер­шенствовании человека, которое необходимо для правиль­ных взаимоотношений в государстве и семье. Вот что го­ворится в этой книге: «Великое учение имеет своей зада­чей раскрыть сущность естественного закона и показать людям, что их назначение заключается в самоусовершен­ствовании... Древние государи, желая раскрыть сущность естественного закона, заботились прежде всего о хорошем управлении государством; желая хорошо управлять госу­дарством, старались сперва благоустроить свои семейства; желая благоустроить свои семейства, заботились сперва об исправлении самих себя; желая исправить самих себя, заботились сперва о прямоте своей души; заботясь о пря­моте своей души, старались сперва сохранить чистоту своих намерений; желая сохранить чистоту своих намере­ний, старались сперва составить верное понятие об истин­но нравственном; составить верное понятие об истинно нравственном — значит постигнуть коренные принципы действий... Для всех людей, без различия их положения, существует одна и та нее обязанность: это нравственное совершенствование...»

В трактате доказывается, что всякий человек, честно выполнивший все эти требования, может сделаться в конце концов хорошим правителем не только своего дома или не­большого удела, но и всей империи.

В книге «Чжун-юн» («Соблюдение середины») разви­вается учение Конфуция о том, что каждому человеку сле­дует стараться согласовать свое поведение с законами при­роды, он должен сохранять гармонию души и не вдаваться в крайности. В «Чжун-юн» говорится: «Состояние души, не возбужденной радостью, гневом, печалью, называется состоянием равновесия. Состояние души, в которой роди­лись радость, гнев или печаль, но не достигли еще край­ней степени, называется гармонией... Когда равновесие и гармония существуют нерушимыми, тогда небо и земля находятся в состоянии совершенного спокойствия и все су­ществующее может достигнуть своего развития». И да­лее — об обязанностях государя: «Государь должен забо­титься о самоусовершенствовании; заботясь о самоусовер­шенствовании, должен стараться исполнять обязанности в отношении своих родителей; должен знать добродетель­ных людей, чтобы чтить их и пользоваться их наставле­ниями; желая знать добродетельных людей, должен вни­кать в требования естественного закона».

Читать дальше