Туристический центр "Магнит Байкал"
                                                                                
                                                                                                                                    

Суббота, 23.09.2017, 01:12
Приветствую Вас Гость | Регистрация | Вход

Страны, города, курорты...

Главная » Файлы » Из истории Китая


Школа и образование - 2
[ ] 17.08.2010, 23:34

Книга «Мэн-цзы» получила свое название по имени философа, жившего в IV — III вв. до н. э.

В книге даны рекомендации монархам, как управлять народом, «сообразуясь с правдой и справедливостью». По словам Мэн-цзы, дурной монарх может быть лишен трона и власть его может быть передана другому, более доброде­тельному. В этом сочинении подробно рассматриваются людские добродетели, в особенности человеколюбие и спра­ведливость. Другая любимая тема Мэн-цзы — рассужде­ния о добром начале в природе человека. Вслед за Конфу­цием Мэн-цзы утверждает, что человек рожден для правед­ной жизни. Это положение он старается доказать следую­щим образом: в каждом человеке можно встретить задатки по крайней мере четырех добродетелей. Первая — состра­дание, вторая — милосердие, третья — почтительность, че­твертая— способность руководствоваться в своих поступ­ках справедливостью. Мэн-цзы утверждает, что если бы люди предоставили свободно развиваться в себе этим че­тырем заложенным в них качествам, то во всем мире цари­ли бы добро и правда. «Благородный муж», изображенный Конфуцием, был привлекателен и для Мэн-цзы как олице­творение пяти основных, или вечных, добродетелей: чело­веколюбия, долга, соблюдения моральных норм, знания, верности.

Мэн-цзы развил конфуцианское учение о «небесном мандате», согласно которому не только Небо может лишить императора права на управление страной, но это могут сделать и его подданные. Вот как говорится об этом в кни­ге «Мэн-цзы»: «То не было убийством государя поддан­ным, то было казнью тирана, забывшего милосердие и по­правшего справедливость».

Порицая жестоких правителей и чиновников, призывая их к человеколюбию и добродетели, Мэн-цзы вовсе не ду­мал об изменении несправедливого общественного строя. Наоборот, он считал установившуюся иерархию в общест­ве вполне закономерной и не подлежащей изменению.

Учение Мэн-цзы способствовало дальнейшему разви­тию конфуцианства и превращению последнего в стройную систему взглядов, принятую позднее, почти через двести лет, в качестве идеологии господствующего класса.

«Ши-цзин» («Книга песен») является старейшим сбор­ником жемчужин китайской поэзии. В нее вошли 304 сти­хотворения, часть которых представляет собой народные песни древнего Китая. Создание этих произведений отно­сится ко времени от XI до VII в. до н. э. Это была эпоха крушения родового строя, эпоха возникновения и развития классовых отношений.

Стихотворения, собранные в «Ши-изин», делятся на четыре раздела: «Нравы царств» («Гофын»), «Малые оды» («Сяо-я»), «Великие оды» («Да-я») и «Гимны» («Cvh»).

Во многих песнях первого раздела выражается гневный социальный протест, острая критика общественных отно­шений, ненависть к жестоким правителям. Некоторые пес­ни второго раздела, созданные придворными стихотворца­ми, предназначались для разных торжественных церемо­ний. В других звучат мотивы недовольства политикой пра­вителей и их приближенных. Третий раздел состоит из бо­лее крупных по объему поэтических произведений, часто связанных с конкретными историческими событиями. Песни четвертого раздела, исполнявшиеся в храмах, про­славляют такие качества правителя, как благочестие, си­ла, доблесть, в них содержатся пожелания долголетия и здравия правителю.

«Ли-цзи» («Книга ритуала»). В древнем Китае, как говорилось выше, большое значение придавалось всевоз­можным церемониям, обрядам, правилам поведения, ко­торые были изложены в этой книге.

«Пятидесятилетний имеет право опираться на посох в своем доме; шестидесятилетний — ив пределах своей во­лости; семидесятилетний может везде появляться с посо­хом; восьмидесятилетний с посохом может представляться ко двору».

«Когда хотят строить дворец, то сперва строят храм предков, потом кладовую храма предков, наконец, уже жилые комнаты. Прежде чем строить дом, делают жерт­венную утварь. Никто не может продавать жертвенную утварь, хотя бы и находился в бедности; не может наде­вать жертвенного одеяния, хотя бы и испытывал холод; не может рубить могильные деревья, даже если хочет по­строить дом и имеет нужду в древесном материале».

Правила, записанные в «Ли-цзи», столетиями внедря­лись в сознание китайцев. «И если знание этой книги,— писал немецкий китаевед В. Грубе,— распространено в Китае, быть может, не в такой степени, как знакомство с другими каноническими и классическими книгами, кото­рые всякий образованный человек знает наизусть почти целиком, то она вошла в плоть и кровь китайца больше, чем все другие».

«Шу-цзин» («Книга истории»). В отличие от «Книги песен» «Книга истории» написана ритмической прозой. В ней излагается история Китая от мифического прави­теля Яо до первых правителей эпохи Чжоу. Однако глав­ное место отводится не собственно историческому повест­вованию, а беседам мифических правителей Яо, Шуня и Юя и правителей древнего Китая о сущности государст­венного управления. Мудрые речи, наставления и пред­писания вложены в уста монархов и их советников.

«И-цзин» («Книга перемен») относится к самым древ­ним письменным памятникам Китая. Полная туманных и загадочных изречений, «Книга перемен» трудна для по­нимания; ею обычно пользовались оракулы и прорицате­ли, когда предсказывали судьбу человека. Язык «Книги перемен» представляет собой специфический язык прори­цателей и предсказаний.

Известный советский китаевед Ю. К. Шуцкий писал о «Книге перемен»: «Она возникла как текст вокруг древ­нейшей практики гадания и служила в дальнейшем поч­вой для философствования, что было особенно возможно потому, что она, как мало понятный и загадочный архаи­ческий текст, представляла широкий простор творческой философской мысли».

«Чунь-цю» («Весна и осень»). Предполагается, что из всех канонов «Пятикнижия» только эта книга написана самим Конфуцием. «Чунь-цю» — это летопись событий, происходивших с 722 по 479 г. до н. э. на родине Конфу­ция, в княжестве Лу. Текст книги подразделяется на 64 раздела и состоит из непосредственно не связанных меж­ду собой чрезвычайно лаконичных отрывков. При этом са­мим способом изложения материала одобряются либо пори­цаются действия правителей.

Названные классические книги были, по существу, основными учебными пособиями в школах феодального Китая, а изучение китайского литературного языка пре­следовало одну цель — научиться читать каноны. Гра­мотность отождествлялась с мудростью, потому что пред­полагала знание конфуцианских книг, содержащих всю мудрость древних китайцев.

Несмотря на то что эти книги были трудны для усвое­ния, изложенные в них нормы поведения, принципы эти­ки, морали, нравственности широко распространились в народе. Ведь взгляды конфуцианцев возникли не на го­лом месте: народные верования, обычаи и традиции суще­ствовали задолго до самого Конфуция. Конфуций и его последователи привели в стройную систему и зафиксиро­вали все эти нормы в канонах, сделав их достоянием по­следующих поколений через литературу, театр, искусство, народные былины.

На огромную роль классических книг в духовном фор­мировании китайцев в свое время обращали внимание многие синологи. Дж. Макгован, например, отмечал: «Ки­тайские классические книги могут быть названы священ­ными книгами Китая. Это не следует понимать в том смысле, что они — религиозные. На китайском языке су­ществует множество книг с различным содержанием, но ни одна из них не имеет такого влияния или авторитета, как классические книги. Каждый китаец относится к ним буквально с благоговением: будь то идущий за плугом крестьянин, которому в молодости довелось только мель­ком взглянуть на них; или кули, во имя сохранения жиз­ни зарабатывающий ежедневно хлеб тяжелым трудом и не умеющий прочитать ни одной строчки; будь то блестя­щий ученый, достигший возвышения, славы и почета бла­годаря их изучению». И далее: «Поколение за поколени­ем воспитывалось на неопровержимом утверждении о том, что из всех когда-либо написанных книг классиче­ские книги являются единственными школьными учеб­никами нации».

В период маньчжурского господства школы в Китае были главным образом двух типов: частные и государст­венные. Последние подразделялись на школы первой сту­пени, которые функционировали в деревнях: уездные школы второй ступени, волостные и провинциальные. Обучение во всех этих школах было платное и продолжа­лось круглый год, с небольшим перерывом на время но­вогодних праздников. Учились только мальчики, девочек в школу не принимали — они получали воспитание в до­машних условиях.

В 7—8-летнем возрасте мальчик, одетый в празднич­ный костюм, в сопровождении отца переступал порог шко­лы, имея при себе кисточку для писания иероглифов, тушь, тушечницу и книгу «Троесловие» («Саньцзыцзин»). Прежде всего его заставляли поклониться изображению Конфуция и учителю, который становился духовным на­ставником школьника на все годы обучения. В честь учи­теля зажигали курительные свечи и троекратно низко кланялись ему — этим выражали уважение и беспрекос­ловное повиновение. После этого церемониала учитель давал мальчику Вместо «молочного имени» «школьное имя». По-китайски оно называлось сюз-мин (сюэ — уче­ба, мин— имя). Весьма распространены были, например, такие имена: «Сметливый в грамоте», «Первый при обу­чении». Закончив школь­ный курс, юноша мог при­нять участие в государст­венных экзаменах, выдер­жав которые, он получал официальное имя, добав­лявшееся к его фамилии.

О требованиях, предъ­являвшихся к переступив­шим порог начального учебного заведения, мож­но судить по школьному уставу, которым в XIX в. руководствовались учите­ля. Вот некоторые его па­раграфы.

«Все воспитанники при­ходят в школу с рассветом.

Войдя в училище, нуяс-но приветствовать в начале Конфуция, а потом учи­теля.

При уходе из шко­лы нужно поклониться Конфуцию и учителю так же, как утром. Никто, какого бы ни был возраста, не исключается из этого правила.

Придя домой, нужно приветствовать сперва домаш­них духов, потом своих предков, а затем отца, мать, дя­дей и теток.

Ученик должен любить и сохранять свои книги от по­вреждения.

Выйдя из школы, каждый ученик идет своей дорогой. Всякие сборища для игр запрещаются.

Вещи, употребляемые в школе, ограничиваются учеб­ными книгами и принадлежностями: бумагой, тушью, кисточкой и тушечницей. Всякая увеселительная книга препятствует прилежному учению и не должна быть тер­пима в школе, равно как излишние деньги и игрушки.

Ученик, сидя на своей скамье, должен сохранять при­личный вид: не класть ногу на ногу, не озираться направо и налево. На улице ученик не позволяет себе бросаться черепицами, прыгать и резвиться, он должен идти смирно и ровным шагом».

Таковы некоторые правила поведения, которые долж­ны были соблюдаться школьниками.

Мальчики направлялись в школу с восходом солнца и просиживали за книгой целый день, отдыхая только во время обеда. Учились зимой, сидя в холодном классе, учи­лись и летом, когда в школе трудно было дышать от жа­ры. Как же проходил длинный учебный день в китайской школе прежних времен?

Раннее утро. Наступает время занятий, школа начи­нает наполняться учениками, возраст которых различен — от семи до двадцати лет. В классной комнате — изобра­жение Конфуция с изречением: «Человеколюбие, долг, соблюдение моральных норм, знание, верность — пять главных добродетелей. Их должен соблюдать каждый». Здесь же рядом можно прочитать и другое изречение: «Есть три главные силы: Небо, Земля, Человек».

Каждому школьнику полагается продолговатый сто­лик с двумя выдвижными ящиками для книг и бумаги и высокий деревянный стул. В первый день занятий маль­чики гурьбой бросаются в класс и занимают места по своему выбору. В классе стоит шум детских голосов. Но вот появляется учитель и мгновенно все стихает. Он мол­ча садится за стол, на котором расставлены тушечница, небольшая чашка для воды, чтобы разводить тушь, чай­ник и две или три пиалы. Тут же на видном месте лежит толстая бамбуковая палка — символ его власти и средст­во воздействия на нерадивых.

Взоры учеников с любопытством и страхом устремле­ны на учителя: что он за человек, злой или добрый, стро­гий или ласковый? Но он не произносит ни звука и лицо его сохраняет неподвижное выражение. Сказать детям хотя бы одно дружеское слово и проявить при виде их ра­дость считается для учителя недопустимым. Это значило бы нарушить все школьные традиции. Поступив так, учи­тель показал бы свою слабость и подорвал бы свой авто­ритет в глазах учеников.

— Каждый раз, когда вы будете приходить в шко­лу,— слышится его строгий голос,— поклонитесь изобра­жению Конфуция и мне и только после этого можете за­нять свое место. Я теперь для вас отец и дед. Обязанности людей таковы: для старшего доброта, для младшего по­слушание...

Учитель по очереди вызывает к столу каждого учени­ка, задает урок и отсылает на место. Все это время он со­храняет суровый и строгий вид, способный навести страх даже на самых бойких мальчиков.

Ученики, получив задание, усаживаются на свои ска­мейки и открывают книги. Урок начался. Казалось бы, в классе должна воцариться тишина. Но ничего подобного! В одном углу' раздается тоненький пронзительный голо­сок, ему вторит глухой бас из другого угла класса. По­степенно один за другим голоса учеников вливаются в общий гул, который наполняет всю комнату. И каждый старается перекричать соседа.

Незнакомому с методами заучивания текстов класси­ческих книг подобная обстановка в китайской школе по­кажется необычной. Однако на искушенных людей такая какофония производила иное впечатление: они считали ее мелодичной и разумной, находили в ней особую пре­лесть. Дело в том, что в фонетическом отношении китай­ский язык своеобразен: в нем много односоставных слогов (а, и, ю, у), & полный китайский слог содержит макси­мум четыре звука (цанъ, цзин, куан), причем общее коли­чество слогов крайне ограниченно (в пекинском диалекте насчитывается всего лишь 420 слогов). Омонимичность китайского языка в известной мере восполняется присут­ствием в нем особых тонов. В пекинском диалекте таких тонов четыре: 1) ровный, 2) восходящий, 3) нисходящий, 4) отрывистый. Тот же самый слог, произнесенный с дру­гой интонацией, имеет иное значение. Например, ма в первом тоне — мать; ма во втором тоне — пенька; ма в третьем тоне — лошадь; ма в четвертом тоне — бранить­ся. Различать значение слов по тонам не так-то просто: для этого необходима длительная тренировка. От учени­ков требовалось также вызубрить наизусть тексты древ­них классических книг. Понятно, что заучить наизусть текст без неоднократного повторения вслух невозможно. Вот почему в классных комнатах китайской школы стоял такой шум.

Школьник трудился с утра и до позднего вечера, здесь же, в школе, готовились задания на следующий день. Он не знал ни праздничных дней, ни школьных игр во время отдыха. Школа для учебы, твердили китайские учителя, а всякое развлечение служит помехой занятиям. Поэтому отдыхать ученики могут только во время еды.

Сельская школа представляла собой один общий класс, в котором одновременно учились мальчики и юноши от семи до двадцати лет. Единой учебной программы не бы­ло — каждый ученик проходил индивидуальный курс обучения сообразно со своими способностями.

Учение было организовано так: учитель давал учени­кам задание, а затем вызывал всех по очереди для опроса и проверки. Пока он проверял знания одного ученика, остальные занимались самостоятельно.

Общепринятый способ обучения, который предпола­гает использование простых и доступных методов, расска­зов из жизни детей, веселых историй, считался в старой китайской школе аморальным и вредным. Детской лите­ратуры, как таковой, в Китае не было. У педагогов не возникало мысли составить такие учебные пособия, кото­рые были бы доступны пониманию ребенка и могли бы его заинтересовать.

Если ученик не понимал содержания зазубренного, это никого не беспокоило. Важно было, чтобы он знал на­изусть, без запинки классические книги. Они не давали знаний о природе и обществе, их предназначение было иное: привить людям определенные моральные качества: чувство сыновней любви, почтительность, верность долгу и прилежание, преданность императору. Такая система обучения не менялась из века в век.

В. В. Корсаков в книге «В старом Пекине» так описал китайскую школу: «Ребенок сразу садится за книжный язык, все изучение которого состоит в заучивании на­изусть десятков, сотен, тысяч фигурных знаков, ни смыс­ла, ни значения которых большею частью он не понима­ет. Когда запас иероглифов достаточен, ребенку дают за­учивать наизусть изречения китайских философов, и на первом месте Конфуция. В таком зубрении изречений философско-религиозного содержания проходят через мозг ребенка в утомительном изучении страницы за стра­ницей ряды иероглифов, покрывая мысль его паутиной, непонятным значением и содержанием.

Таким образом, ученики способные, т. е. обладающие хорошей памятью, идут вперед, в глубину того мрака, в котором не проскользнет даже слабый луч современного знания, современной живой мысли».

Ученик должен был не задумываясь воспринять изре­чения древних китайских мудрецов как аксиому и глубо­ко запечатлеть их в своем сознании. Всякое критическое осмысление текста или переоценка событий китайской истории считались неслыханным богохульством, попыт­кой потрясти основы общества и внести смуту в сознание народа. Все это строго пресекалось в самом зародыше.

Для иллюстрации расскажем некоторые подробности о школьных годах Сунь Ят-сена.

Однажды после очередного монотонного зазубривания и утомительного записывания изречений древних китай­ских мудрецов маленький Сунь осмелился спросить учи­теля:

— Я не понимаю заученного. Что за смысл в этом мо­нотонном чтении? Почему я должен зубрить все это?

За свою долгую жизнь учитель не слыхал таких воп­росов. Он был поражен и разгневан неслыханной дерзо­стью ученика. Его рука машинально потянулась к бамбу­ковой палке, которой наказывали непослушных. Однако Сунь считался лучшим учеником в школе, поэтому подоб­ная мера не была бы понята остальными учениками. К тому же отец Суня был старостой деревни. Эти сообра­жения удержали учителя от применения физической си­лы. Все еще угрожающе размахивая бамбуковой палкой, он закричал:

— Что это значит? Ты ругаешь китайских мудрецов?

— Нет,— ответил Сунь.— Я не ругаю китайских муд­рецов. Но почему я должен день за днем зубрить их изре­чения, не понимая содержания?

—То, что ты говоришь, направлено против изучения мудрости древних,— не унимался учитель.

— Я не понимаю того, что прочитал,— настаивал на своем маленький Сунь.— Помогите мне понять смысл про­читанного.

И, как ни противился учитель, он вынужден был от­ступить перед убедительными доводами мальчика. Это был исключительный случай: учитель впервые встретил в своей школе такого любознательного и настойчивого ученика.

Уже на первом году обучения школьнику вручали в качестве учебника книгу «Троесловие». Такое название книга получила потому, что каждая строфа в ее тексте состояла из трех иероглифов. В «Троесловии», написанном в XIII в., кратко излагается сущность конфуцианской мо­рали, прославляются древние мудрецы, упоминаются важ­нейшие исторические события.

Школьник обязан был заучить наизусть рассуждения такого рода: «Существуют три категории отношений: между государем и чиновником, отцом и сыном, мужем и женой; первые основываются на справедливости, вто­рые — на любви, третьи — на покорности». Или другое: «Любовь отца и сына, согласие супругов, дружелюбие старшего брата, уважение со стороны младшего брата, порядок в отношениях между старыми и молодыми, меж­ду друзьями и товарищами, уважение со стороны госу­даря, преданность со стороны чиновника — вот общие всем людям обязанности».

Затем школьники переходили к зазубриванию другого старинного текста, «Байцзясин» («Фамилии ста семей»), написанного в X в., т. е. на триста лет раньше, чем «Троесловие». Текст «Байцзясин» — это зарифмованный список часто встречающихся китайских фамилий.

Покончив со списком фамилий, школьники приступа­ли к «постижению» «Тысячесловника» («Цяньцзывэнь»), текст которого написан в VI в. и состоит из тысячи иеро­глифов, из которых ни один не повторяется. Всю тысячу иероглифов надо было твердо знать наизусть. Текст раз­бит на двести пятьдесят строк, каждая из которых состоит из четырех знаков.

Наконец, школьники должны были штудировать «Кни­гу о сыновнем благочестии» («Сяоцзин»). В понятие «сы­новнее благочестие» вкладывался широкий смысл: име­лась в виду и любовь сына к отцу, и выражение вернопод­даннических чувств к государю.

Читать дальше






Категория: Из истории Китая | Добавил: magnitt
Просмотров: 1794 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 5.0/1 |
Всего комментариев: 0

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Copyright MyCorp © 2017
Сайт управляется системой uCoz