Страны, города, курорты...

Для тех мальчиков, которые попадали в школу, обуче­ние продолжалось семь-восемь лет и на этом заканчива­лось. Школьник успевал вызубрить две-три тысячи иеро­глифов и получить самые элементарные сведения по ариф­метике и китайской истории. О скудости получаемых знаний можно судить хотя бы по тому, что даже в XIX в. китайские учащиеся не получали никаких сведений о дру­гих странах, в том числе и о тех, которые граничили с Китаем. Учащимся внушалась мысль, что «Китай есть весь мир». Естественные и точные науки игнорирова­лись. Было распространено мнение, что изучение матема­тики недостойно ученого, ибо математика — принадлеж­ность ремесленника.

После начального курса обучения юноша мог, если ро­дители имели на это средства, продолжать учебу в уездном и провинциальном училище, где программа также основывалась на заучивании классических книг.

По утверждавшейся столетиями традиции, каждый образованный человек в Китае воспитывался на конфу­цианских канонах, и нельзя представить себе такой мо­мент, когда изучивший эти книги со вздохом облегчения сказал бы: «Наконец-то я покончил с этим и теперь смогу перейти к изучению другой литературы». Для получения ученой степени необходимо было досконально выучить все те же тексты.

Хотя художественная литература и не входила в про­грамму занятий в старой китайской школе, но многие юноши, научившиеся читать канонические тексты, посте­пенно знакомились и с любимыми китайским народом произведениями, в первую очередь с популярными китай­скими романами «Саньгочжи янь и» («Троецарствие»), «Хунлоумын» («Сон в Красном тереме»), «Сиюцзи» («Путешествие на Запад»), «Шуйхучжуань» («Речные заводи»), со стихами танских поэтов, с рассказами. Такие люди с более глубокими знаниями составляли численно небольшую, передовую группу средневековой интеллиген­ции.

Образованные люди пользовались высоким уважением простого народа, потому что именно они считались истин­ными носителями конфуцианской морали. Глубокое ува­жение миллионов людей к знаниям нашло свое отражение и в китайских пословицах: «Знание — сокровище, которое всегда при владельце»; «Чем растить сына неучем — луч­ше растить свинью»; «И золото имеет цену, знания же бесценны»; «Большие знания — богатство»; «Пища уто­ляет голод, знания излечивают от невежества».

Овладение конфуцианской мудростью открывало путь к чиновничьей карьере, а следовательно, и к обогащению. Моральные и материальные стимулы толкали учащегося на преодоление самых невероятных препятствий для того, чтобы стать ученым-чиновником. Понятно, что бедный крестьянин не мог позволить своему сыну долгие годы корпеть над изучением тысяч иероглифов и конфуциан­ских книг. Это мог сделать только состоятельный чело­век.

В возрасте 19—20 лет ученик считался подготовлен­ным к государственным экзаменам. По закону к экзаме­нам допускались представители любых слоев общества, кроме детей цирюльников, актеров, проституток, содержа­телей публичных домов и слуг. Реальную же возможность предстать перед экзаменаторами имели, как правило, только богатые люди.

Соискатель, претендовавший на ученую степень, дол­жен был прежде всего получить удостоверенное соседями свидетельство о своей правоспособности, где указывалось, что кандидат пользуется безупречной репутацией, не со­стоял под судом и что его предки в трех поколениях не принадлежали к числу лиц «непристойных профессий».

Во времена династии Цин существовали три ступени экзаменов на замещение чиновничьих должностей: уездно-волостные, провинциальные и столичные.

Уездно-волостные экзамены проходили в два тура. Сначала в уезде под наблюдением местного начальника, затем в главном городе волости под руководством прави­теля волости. Выдержавшие оба экзамена получали зва­ния учеников, или туншэнов. Звание туншэн еще не счи­талось ученой степенью, оно лишь давало возможность сдавать экзамены на ее соискание. Только выдержавший еще одни, особые экзамены получал первую ученую сте­пень — сюцай. Экзамены на степень сюцая проводились с большой торжественностью в специальных палатах под наблюдением опытных экзаменаторов. Ставшие сюцаями готовились к отборочным испытаниям на получение по­следующих степеней.

Провинциальные экзамены проходили раз в три года в центрах провинций. К ним допускались лишь особо отличившиеся сюцаи. Успешно выдержавшие этот экза­мен получали вторую ученую степень — цзюйжэнъ.

Обладатель ученого звания цзюйжэнъ имел право на следующий год прибыть в столицу для экзамена на третье, высшее ученое звание цзиныии. Этот экзамен проходил два раза в пятилетие. Число выдержавших его в целом по стране было небольшим и колебалось от 300 до 350. В 1890 г., например, выдержавших испытание насчиты­валось 328 человек.

Экзамены проводились в специальных зданиях со мно­жеством маленьких комнат. Три стены такой комнаты были глухие, а четвертая имела дверь и маленькое окно. Мебель в комнате ограничивалась двумя досками на кир­пичных подставках: одна заменяла стул, другая — стол. Эти же доски на ночь превращались в кровать. В конце каждого коридора находилась будка для надзирателя, в обязанности которого входило наблюдение за экзаменую­щимися.

Рано утром в назначенный день соискатели в сопро­вождении родственников, друзей и слуг собирались у вхо­да в экзаменационное помещение. Все экзаменующиеся должны были захватить из дома одеяло, продукты, чай­ные чашки и прочую хозяйственную утварь. Комнаты, где предстояли экзамены, находились под строгой охраной, в них никто не имел права входить.

Чтобы предотвратить злоупотребления на экзаменах, обнародовались специальные правила, которые предписы­валось соблюдать соискателям при входе в экзаменацион­ные комнаты. Например, шляпы и халаты не должны иметь подкладки; подошвы туфель должны быть тонки­ми; разрешается иметь только одно одеяло; сумка для бу­маг не должна быть двойной; тушь должна быть в тонкой тушечнице; бамбуковая кисточка для написания иеро­глифов должна быть пустой внутри; вода должна быть в фарфоровой посуде; все съестное должно быть разрезано на куски; все предметы следует держать в корзинах, ис­пользуемых в экзаменационных помещениях.

Перед тем как разместить по комнатам, будущих уче­ных тщательно обыскивали — проверяли, нет ли при них карманного издания классических книг. После обыска они являлись к экзаменаторам, и те вручали каждому лист бумаги с обозначением имени экзаменующегося и номера отведенной ему комнаты. Затем раздавали ма­ленькие записочки с написанной красной тушью темой сочинения, чистую бумагу, тушь, тушечницу и кисточку. Соискатель мог по своему усмотрению распоряжаться временем: писать, размышлять, спать, но все это — не по­кидая отведенной ему комнаты.

На третий день соискатель отдавал надзирателю на­писанное им сочинение, после чего мог покинуть крохот­ную келью. Отдохнув ночь дома или у знакомых, он воз­вращался для продолжения экзаменов. При этом вновь проводилась перекличка и предлагались следующие темы для сочинений. Над вторым сочинением экзаменующиеся работали три дня, после чего они вновь оставляли «храм науки» на ночь, чтобы вернуться для последнего, треть­его испытания.

Цинские власти пытались придать государственным экзаменам большую торжественность и помпезность. В сатирическом романе У Цзин-цзы «Неофициальная история конфуцианцев» (XVIII в.) эта сторона экзаменов изображается так: «Сначала перед экзаменационным дво­ром выстрелят три раза и откроют ворота на улицу, еще три раза — и распахнутся Драконовы ворота... Всего де­вять выстрелов... Письмоводитель из административной палаты опустится на колени и будет молить императора Гуань-ди, укротителя духов трех миров, сойти в зал для изгнания нечистой силы, а потом попросит телохраните­ля бога, генерала Чжоу Цана, следить за порядком на экзаменах. Зонты уберут, и правитель области совершит поклонение, письмоводитель из административной пала­ты снова опустится на колени и начнет молить бога литературы Вэн-чана и покровителя наук Цзы Туна воз­главить экзамены, а духа Куй-сина — озарить экзамены своим светом».

Длительное пребывание в крохотных, душных ка­морках заметно отражалось на здоровье соискателей. Были случаи, когда самые слабые и истощенные во вре­мя экзаменов умирали.

В новелле «Что видел пьяный Ван Цзы-ань» писатель XVII в. Пу Сун-лин выразил психологическое состоя­ние соискателя, пишущего сочинения в маленькой комна­те-келье экзаменационного двора: «Когда он только что туда входит, то напоминает голого нищего, несущего короб. Когда выкликают имена, то чиновник кричит, слу­жители бранятся... Студент словно преступник в тюрьме.

Когда он приходит в свою келью, то что ни дыра — то высунута голова, что ни конура — то торчит нога... Сту­дент походит тогда на замерзшую к концу осени пчелу.

Когда он выйдет с экзаменационного двора, настрое­ние темным-темно. Небо и земля кажутся какого-то осо­бого цвета, измененными. Студент похож тогда на боль­шую птицу, выпущенную из клетки.

Но вот он начинает ждать экзаменационного объявле­ния. Его пугают уже и трава и деревья. Его сон полон причудливых фантазий. Стоит лишь ему представить на минуту, что желаемое достигнуто, как в одно мгновенье вырастают перед ним терема, залы, хоромы. Вдруг, на­оборот, придет ему в воображение картина потери на­дежд — и сейчас же тело и кости сгнили. В эти дни, гуля­ет ли, сидит ли он, ему трудно сохранить спокойствие, и студент напоминает мне обезьяну на привязи.

Вдруг влетает верховой с вестями. А на листе меня-то и нет! И тогда все настроение резко меняется. Весь я как-то деревенею, словно умираю... совсем как муха, на­жравшаяся яду: как ни трогай ее — не чувствует».

Как ни старались власти придать экзаменам види­мость объективности, с ними всегда было связано немало злоупотреблений. Так, за кандидатов из богатых семей сочинения часто писал какой-нибудь студент вне экзаме­национного здания. Для того чтобы передать это сочине­ние находившемуся «в заточении» абитуриенту, подку­пались стражники или надзиратели. Самые состоятельные кандидаты давали взятки даже главному экзаменатору, который, как правило, носил очень высокий сан. Бывали случаи, когда богатый соискатель ученой степени, опа­саясь провала, посылал вместо себя на экзамены подстав­ное лицо.

Сдававший экзамен должен был наизусть приводить цитаты из ветхозаветных канонов, ни на шаг не отходя от буквы устава и комментировать тексты на основании определенных узаконенных источников. Чем больше при­водилось точных цитат из классических книг, тем выше оценивалась работа. Излагая какую-нибудь мысль или рассуждение, соискатель обязан был сохранять древнюю фразеологию, избегая современных выражений и слов.

Работы, представленные на государственные экзаме­ны, должны были быть написаны в традиционной форме ба гу — «восьмичленного» сочинения, сформировавшейся в XV в. и сохранившейся в Китае вплоть до окончатель­ной отмены экзаменов (1905 г.). Всего в сочинении, строго ограниченном определенным числом иероглифов, было восемь разделов: 1) тема; 2) разъяснение темы; 3) основные положения сочинения; 4) подход к изложе­нию; 5) начало изложения; 6) середина изложения; 7) конец изложения; 8) заключение. Два главных разде­ла сочинения, содержавшие изложение основной идеи трактуемого канона, должны были состоять из четырех положений. Каждое из них заключало в себе тезис и ан­титезис, причем требовалось, чтобы фразы, в которых из­лагались эти противопоставления, точно соответствовали ДРУГ другу ритмически и синтаксически.

«Тема» включала две фразы, раскрывающие основное содержание сочинения. «Разъяснение темы» излагалось в трех-четырех фразах, здесь формулировалась цель со­чинения. В разделе «Основные положения» предвари­тельно в общих чертах передавалось содержание всей ра­боты. «Подход к изложению» связывал первые разделы с изложением самой разбираемой темы. И только четыре последних раздела представляли собой сочинение ба гу, как таковое.

Древние китайские мыслители выражали свои мысли неясными, отвлеченными рассуждениями и встречными вопросами, прибегали к риторике и сложным аналогиям. Зафиксированные в литературных памятниках их беседы и суждения часто можно было толковать по-разному. В последующем такая манера выражения мыслей стала стереотипом, считалась признаком учености и мудрости; она преобладала и в «восьмичленных» сочинениях.

Сочинение, которое писалось во время дворцовых экза­менов, должно было удовлетворять строгому шаблону. В одном из императорских эдиктов конца XIX в. об этом говорилось:

«Сочинение на Дворцовых экзаменах должно начи­наться предложением: „Я слышал" или „Я отвечаю". Вводный параграф должен иметь от четырех до восьми строк, из 24 иероглифов каждая. Второй параграф должен начинаться фразой: „Я почтительно понимаю, что Ваше Величество..." Слова „Я почтительно понимаю" должны быть помещены ниже четвертой или восьмой строки. Если в вопрос включены подвопросы, на них надлежит отве­чать по порядку. Первый ответ должен начинаться фра­зой: „С исключительным прилежанием изучая импера­торские эдикты, слуга Вашего Величества находит, что..." Затем должна следовать цитата из императорского эдик­та. Все последующие ответы также должны начинаться с цитаты из императорского эдикта и препровождаться фразой: „Императорский эдикт также говорит..." Сочи­нение необходимо завершить словами: „Будучи неучем, лишенным опыта, слуга Вашего Величества едва ли мо­жет избежать высказать то, чего не следует говорить, и, следовательно, необдуманно обидеть Ваше императорское достоинство. Постоянно испытывая волнение, слуга Ва­шего Величества почтительно отвечает". Слово „необду­манно" в заключительном параграфе должно быть внизу строки. Основная часть сочинения должна быть написана в двух параграфах. Слова „император", „императорский эдикт", „императорское достоинство" должны быть написа­ны выше обычной строки. Не разрешаются исправления, добавления или пунктуация. Сочинение пишется предло­жениями, содержащими неизменно четыре и шесть иеро­глифов. Как минимум сочинение должно иметь тысячу иероглифов, максимум — не ограничен».

Чтобы получить первую ученую степень сюцая, соис­катель должен был сочинить стихотворение в шестьдесят слов (с пятисложной или семисложной строкой), написать сочинение о каком-либо древнем событии и трактат на отвлеченную тему с использованием цитат из классиче­ских канонов.

Требования к кандидатам на получение второй ученой степени, цзюйжэнъ, были еще строже. Так, в 1890 г. экза­меновавшимся была предложена для сочинения тема: «Если ты станешь действовать, следуя примеру других, то будешь делать добрые дела и постоянно находить себе единомышленников. Из этого вытекает главная задача мудрецов — делать добро вместе с другими». Это отвле­ченное изречение соискатель должен был пространно прокомментировать.

Дворцовые экзамены проходили под наблюдением са­мого императора. После них в соответствии с теми ре­зультатами, которых добились экзаменующиеся, на сто­личных экзаменах присваивались ученые степени. Успеш­но пройдя все экзамены, чиновник получал степень цзинъши.

Выдержавший экзамен на степень цзинъши мог быть зачислен в придворную академию (Ханьлинъ юань). Зва­ние академика считалось высшим ученым званием в цин­ском Китае. Обладатели такого звания выдвигались на высшие ступени чиновничьей иерархии, получали ответ­ственные посты и титул «историка императорского двора».

Не выдержавший экзамена (а такая перспектива ожи­дала большинство кандидатов из-за чрезвычайно ограни­ченного числа вакансий) мог через некоторое время экза­меноваться второй, третий раз и т. д.— в том случае, ко­нечно, если он был состоятельным человеком и имел достаточно свободного времени. Поэтому на экзаменах нередко встречались люди из разных поколений одной семьи — дед, сын и внук. За прилежание и настойчивость ученую степень иногда получали дряхлые «студенты» в возрасте восьмидесяти лет и старше.

Кастовая система конфуцианского образования объек­тивно преследовала цель не допускать простолюдинов в сословие чиновников. При такой системе чиновниками могли (за редким исключением) стать только шэныии и представители служилого сословия. Они оберегали инте­ресы феодальной верхушки, не допускали изменения установленных порядков, выступали против всякого про­гресса, отвергали любые новшества.

Добившиеся ученых степеней всем своим поведением и видом стремились показать, что они отличаются от про­столюдинов. Их легко узнавали по претенциозной занос­чивости. Покрой и цвет одежды, головной убор, обувь и вообще наружность составляли предмет их главной забо­ты. Их нос обыкновенно украшали большие очки в чере­паховой оправе, которые они часто носили лишь для важ­ности. Ногти были длинные — пусть все видят, что их обла­датель не унижается до физического труда. Такой ученый обычно держал в руках веер с написанными на нем клас­сическими изречениями. Нарочитая вежливость (лишь с людьми своего сословия) и утрированная церемонность были отличительными чертами такого «ученого мужа».

Многие прогрессивные деятели феодального Китая осуждали государственную экзаменационную систему. Так, ученый Лун Ци-жуй (1814—1853) писал: «Соберите людей на рынке и выберите выдающегося из них; найдите человека на улице и дайте ему должность; его предан­ность и надежность, его способность наблюдать и разли­чать, вероятно, сравнятся со способностями ученого, а может быть, и превзойдут их. Ему не хватает лишь мало­важной тренировки в сочинениях, рифмоплетстве и в со­блюдении этикета... Но ведь сочинительство, рифмоплет­ство и соблюдение этикета не помогут в управлении стра­ной, да и сами правители, видимо, не очень в этом сильны. Какая же разница между ними и человеком, случайно встреченным на улице?!»

Народ высмеивал «ученых», не способных к практиче­ской деятельности. Это нашло отражение в китайской ли­тературе (например, в рассказе «Два сюцая и сапожник»).

«Однажды два сюцая, Чжан и Ли, возвращались до­мой после сдачи государственных экзаменов. Шли они долго, так долго, что у обоих во рту пересохло от жажды. Проходя по какой-то деревне, они увидели за бамбуковой изгородью финиковое дерево со спелыми плодами. Сюцай Чжан сказал:

— Прошли мы долгий, извилистый путь. Пыли нагло­тались предостаточно. У меня голова кружится от жажды, поедим-ка фиников, увлажним рот и губы сладкой влагой.

— Верно,— сказал сюцай Ли,— на нас по три слоя пыли, на ногах по три цзиня грязи, руки онемели, ноги ослабели, и если не подкрепиться сладкими финиками, то мы не сможем сделать ни шагу.

Рассуждая так, они подошли к финиковому дереву.

Здесь, сидя у бамбуковой изгороди за веретеном, пря­ла нитки пожилая женщина, а рядом с ней, присев на корточки, чинил обувь сапожник.

Сюцай поклонились им, один обратился к женщине:

— Уважаемая пряха, скажите, чьи это финики за бамбуковой изгородью?

Женщина, окинув сюцаев взглядом, сказала:

— Вот уже десять лет, как растет это дерево, в нашей деревне это всем известно. Вы мне не родня, не знакомые, какое вам дело до моих фиников?

Выслушав ее, оба сюцая ответили:

— Не сердитесь, матушка, мы стали сюцаями и воз­вращаемся после экзаменов. Нам очень хочется пить, и мы хотели попросить фиников, чтобы утолить жажду.

Почтенная женщина спросила:

— Вы разве сюцай? Тогда я задам вам несколько воп­росов. Если вы на них ответите правильно, я угощу вас.

Сюцай обрадовались и в один голос воскликнули:

— Хорошо, хорошо, матушка, спрашивайте. Женщина, подумав немного, спросила:

— Что выше неба, ниже земли, кислее всего и слаще меда?

— Я отвечу, я отвечу! — воскликнул сюцай Чжан.— Выше неба — звезды, ниже земли — колодец, кислее все­го — зеленый финик, спелый финик — слаще меда.

Женщина, выслушав ответ, поморщилась:

— У вас только финики на уме, а еще сюцай! Сюцай Чжан с недовольным видом сказал:

— Разве я неправильно ответил?

В разговор вступил сидящий рядом сапожник:

— Вы еще спрашиваете! Вот слушайте, как я отвечу: простой народ — выше неба, большой чиновник — ниже земли, сытому все кисло, голодному — все слаще меда. Женщина, выслушав ответ сапожника, сказала:

— Правильно. А вы, хотя и сюцаи, знаете меньше, чем сапожник. Слушайте, я еще вас спрошу.

— Кто самый бедный и кто самый богатый человек на земле, что белее всего на свете и что чернее всего?

На сей раз поспешил ответить сюцай Ли:

— Самый бедный,— сказал он,— это Янь Хуэй, самый богатый — это император, самое белое — снег, самое чер­ное — тушь.

Женщина, выслушав ответ, покачала головой:

— Кроме императора и туши ничего вы не знаете.— Не обращая на них внимания, она продолжала прясть.

Сюцай Ли, покраснев до ушей, спросил:

— А разве я неправильно ответил? Сапожник сказал:

— А разве правильно? Ты слушай, что я тебе скажу: самый бедный тот, кто имеет только рот, самый бога­тый — кто руками умеет делать все, самое белое — бедняк, который понимает все, самое черное — сердце богача.

Видя, что два сюцая недоуменно уставились в одну точку, он рассердился и сказал:

— Император имеет только рот, который умеет жрать. А какой от него прок? Если бы в Поднебесной все были императоры, то вы, сюцаи, умерли бы от голода и холода.

Сказав это, он нагнулся и стал вбивать гвозди. Сюцаи больше не просили фиников и удалились».

Старая китайская школа призвана была воспитывать учащихся в духе идеализации прошлого; она учила искать общественный идеал не в реформах, не в отказе от уста­ревшего образа жизни, а в восстановлении порядков, существовавших в древнем Китае.

Люди, прошедшие долгий путь зазубривания текстов классических книг, с трудом воспринимали окружающий мир и отучались самостоятельно мыслить. Они, как пра­вило, превращались в самоуверенных начетчиков, слепо веривших в конфуцианские догмы как в абсолютную истину. Такая схоластическая, начетническая система об­разования делала практически невозможным распростра­нение среди народных масс современных знаний.

Читать дальше