Страны, города, курорты...

Проникнув в Китай из Индии, буддизм на протяжении многих столетий подвергался окитаизированию и, естест­венно, приобрел ряд новых черт и особенностей. Вместе с тем буддийское учение оказало большое влияние на ки­тайскую культуру. В частности, буддийские пагоды, храмы и монастыри наложили заметную печать на всю архитек­туру древнего и средневекового Китая, в том числе и на облик императорских дворцов. Внешний вид идолов буд­дийского пантеона сказался на развитии китайской мону­ментальной скульптуры. Буддийская иконография во мно­гом определила формы пейзажной живописи.

О необычайно широком распространении буддизма в Китае можно судить по тому, как много буддийских мона­стырей и храмов было построено в разное время почти во всех районах обширной страны.

Буддийские храмы, как и даосские, состояли из одного или нескольких ромбовидных приземистых зданий, на ко­торые как бы давили высокие, непропорционально большие крыши. Здания обносились высокой стеной, покрытой цветной черепицей. Между зданиями находились обшир­ные мощеные дворы.

Перед главным зданием храма обыкновенно возвышал­ся каменный помост, или паперть, с колоннадой из тол­стых столбов. Такие столбы можно было встретить возле императорских дворцов, казенных зданий и частных до­мов. Они изготавливались большей частью из кедра, дос­тавляемого из Индокитая и Филиппин. Столбы устанавли­вались также внутри храма, где они поддерживали стро­пила и резной потолок. Стены храмов, ограда и столбы окрашивались в красный цвет.

Храмы обычно сооружались на склонах гор, около шу­мящих потоков, откуда открывался вид на лежащую внизу долину, либо вблизи селений, либо у городских стен. По­четное место внутри храма отводилось скульптурным изображениям трех главных будд. Посредине восседал Будда настоящего, а по бокам от него — Будда прошлого и Будда будущего. На лицах у всех троих — бесстрастно-благодушное выражение. Лики остальных божеств иска­жены гневом и свирепостью. Общее число идолов, обитав­ших в отдельных храмах, доходило до тысячи.

По воззрениям буддистов, белый и желтый цвета сим­волизируют покой, умиротворенность духа, красный, голу­бой и черный — страх, беспокойство, смятение. Обычно изображения богов окрашивались в белый цвет, злых ду­хов — в черный.

Непременной принадлежностью храма была парадная арка (пайлоу), посвященная какому-нибудь божеству. Через такие арки во время торжественных процессий вы­носили статуи божеств, через них в храм входил импера­тор. Парадные арки нередко воздвигали также отдельно, вне территории храма, как памятники, имеющие самосто­ятельное значение.

Перед буддийским храмом неизменно водружалось каменное изображение фантастического животного, напо­минавшего льва, стоящего или сидящего на задних лапах.

Львов на территории Китая не было. Появление их изображений связано с проникновением в эту страну буд­дизма, в соответствии с символикой которого лев является защитником закона и стражем священных храмов. У входа в официальные учреждения также нередко устанавливали скульптуры львов — они служили средством запугивания демонов. Лногда каменные львы «охраняли» могилы импе­раторов, их приближенных и других знатных людей.

В буддийских храмах роль посредников между богами и людьми исполняли монахи.

Послушник, готовившийся стать буддийским монахом, обязан был соблюдать строжайшие обеты: не вступать в брак, не лгать, не приобретать предметов роскоши, не при­нимать участия в танцах и театральных представлениях, не сидеть на высоких и роскошных сиденьях, не принимать пищу в неположенное время, не владеть скотом, золотом, серебром и драгоценными камнями; в женщинах послуш­ник мог видеть только матерей и сестер. Когда юноше исполнялось 20 лет, ему брили голову и облекали в рясу.

Желавший принять сан сначала в течение трех лет изучал священные книги. После этого он направлялся в храм. Настоятель подводил его к изображению Будды. Посвящаемый становился на колени и объявлял, что он добровольно принимает монашеские обеты.

Чтобы сделаться буддийским монахом, нужно было по­мимо соблюдения обетов пройти и соответствующие испы­тания. Иногда для проверки воли и терпения к бритым головам испытуемых прикладывали раскаленные угольки (по числу клятв, которые приносил будущий монах). Эти угольки крепко прижимались к темени, после этого на голове надолго оставалось несколько пятен — символы долготерпения. Затем жрецы брали три курительные све­чи, обмакивали их в растительное масло, ставили на голову посвящаемому и зажигали. Посвящаемый испытывал силь­ную боль, но не должен был двигаться. Шрамы от такого испытания оставались на всю жизнь. Если испытуемый позволял себе хотя бы пошевельнуться, его не принимали в монастырь. Успешно прошедший испытание становился монахом, и ему выдавалось свидетельство об этом.

Чтобы достичь совершенства и познать сущность буд­дийского учения, от монаха требовалось созерцание и уеди­нение. В буддийском наставлении говорилось:

«Если хочет монах быть любимым, почитаемым и ува­жаемым своими учениками, пусть он, братья, будет пра­ведником, живет в мире духовном, пусть не забывает радо­стей созерцания, вникает в глубь вещей, уединяется.

Если хочет монах достичь избавления, жить внутрен­ней жизнью, не связанной плотью, пусть он идет путем правды, проживает в мире духовном, не забывает радостей созерцания, вникает в глубь вещей, уединяется.

Если хочет монах внимать ясным и божественным слу­хом, превышающим людской, гласы человеческие и небес­ные, близкие и далекие, пусть он идет путем правды, про­живает в мире сердечном, не забывает радостей созерцания, вникает в глубь вещей, уединяется».

Американский востоковед К. Вильяме, посетивший буд­дийский храм в Китае в конце XIX в., описал «работу» монахов: «По обе стороны алтаря стояли по семь монахов. Всего их было четырнадцать человек — вытянувшихся, неподвижных, со сплетенными пальцами и потупленным взором. Бритые головы и желтые одеяния придавали их позам торжественный вид. Медленное, на низких тонах монотонное песнопение монахов могло вызвать торжест­венные эмоции верующих и отвлечь их мысли от мира се­го. Трое монахов музицировали: один бил в огромный ба­рабан, другой — в большие металлические тарелки, тре­тий— в деревянный шар. Монахи стали на колени, склонились перед колоссальным изображением Будды и совершили челобитие. Затем встали, повернулись лицом к лицу и начали медленно напевать молитвы. Резко убыст­рявшийся темп музыки и песнопения доходил до кульми­нации, а затем этот темп постепенно снижался и становил­ся обычным». Вильяме приходит к такому выводу: «Вся церковная служба сильно напоминала мне сцену в рим­ской церкви: бритые головы монахов, их длинные одеяния, искусственная торжественность, частые челобития, песно­пение, четки, идолы».

У всех буддийских монахов непременно были при себе четки, представлявшие собой пояс или ожерелье из жем­чуга, изумрудов, рубинов, сапфиров, бирюзы, кораллов, янтаря, нефрита, слоновой кости, золота, серебра. Малень­кие четки имели 18, а большие — 108 бусин одинакового размера.

Нередко буддийские монахи удалялись из монастыря, поселялись в уединении среди гор, жили в хижинах или пещерах. Они занимались только тем, что возжигали свечи перед божествами, повторяли молитвы и приготавливали себе простую и грубую пищу. Некоторые из них проводили долгое время в запертых комнатах или кельях. Свою уединенную жизнь они начинали с исполнения соответствую­щего ритуала. В назначенный день монах входил в ком­нату, двери в которую были опечатаны и на них наклеены полоски бумаги с написанными иероглифами — датами на­чала уединения и «выхода на белый свет». В стене такой комнаты делалось небольшое отверстие для передачи пищи.

Одним из наиболее популярных буддийских храмов был храм покровителя города (Чэн-вана). Если в остальные храмы верующие обращались с повседневными просьбами, то сюда приходили за советом по наиболее серьезным и неотложным делам.

Чэн-ван считался у буддистов посредником между зем­лей, небом и адом, неотступно следил за добрыми и дурны­ми делами своих подопечных в данной местности, о хоро­ших делах докладывал небу, а о дурных — владыке ада. Именно поэтому это божество внушало верующим особый страх — ведь каждый боялся попасть в ад. Его культ был связан непосредственно с поклонением богам ада, поэтому в храме Чэн-вана обычно помещалось изображение ада и страшного суда.

Покровитель города якобы лучше всех остальных идолов умел разбираться в сложных и запутанных преступле­ниях, мог излечивать самые тяжелые болезни. Он был при­зван мстить за преступления и злые дела людей, так как постоянно общался с владыкой преисподней и являлся его представителем на земле. Наказания, насылаемые покро­вителем города на людей,— это лишь прелюдия гораздо более страшных мучений, которые ожидали грешников в аду. Ни одно злодеяние, ставшее известным покровителю города, не оставалось без возмездия. Идол находил тысячи способов наказать виновного. Болезнь кого-нибудь из до­машних — это лишь первое предупреждение, а потом сле­довали куда более тяжкие испытания: то дела виновного приходили в полное расстройство, то умирал кто-нибудь из его близких, то еще какие-нибудь несчастья начинали сыпаться на его дом.

Карая людей, идол заботился лишь о восстановлении попранной справедливости; он не считался ни со званием, ни с положением виновного, и поэтому никакие заслуги и никакое заступничество друзей не могло отвратить неми­нуемой кары.

Одной из важных обязанностей идола — покровителя города была забота о благе находившегося на его попечении населения. Если после продолжительной засухи чиновник молил небо о ниспослании на землю дождя, он должен был обратиться к посредничеству городского бога. Чиновник падал ниц перед его изображением, а буддийские монахи произносили в это время молитвы и заклинания. После богослужения обычно устраивалось шествие по городу. Впереди процессии несли бумажную куклу, изображавшую демона засухи, которую затем разрывали в мелкие куски или топили в реке.

Чтобы привлечь внимание богов к просьбам молящих­ся, использовались различные ударные музыкальные инст­рументы: гонги, барабаны, колокола — железные, медные или даже деревянные. Иногда применялись взрывающиеся хлопушки: предполагалось, что таким грохотом можно от­пугнуть злых духов и разбудить дремлющих богов.

По китайскому обычаю, лучшее средство заслужить чье-нибудь благоволение — поднести подарок, и чем доро­же, тем больше шансов на успех. Этот обычай соблюдался во всех случаях жизни. Например, поднесение подарка судье было совершенно обязательным. Наделяя идолов че­ловеческими чертами, суеверные люди рассуждали так: раз подарки принимаются чиновниками, они должны быть приятны и идолам, ведь боги прежде были людьми и вряд ли, покинув землю, они сумели исцелиться от при­страстия к подношениям и взяткам. Поэтому каждому об­ращению к божеству предшествовало сжигание бумажек, имитировавших деньги. Эта процедура преследовала цель умилостивить идола и расположить его в пользу моля­щихся.

Когда кто-либо особенно хотел, чтобы его молитва была услышана, он приносил в жертву мясо или другие вкусные блюда. Жертвоприношение ставилось на алтарь перед идо­лом. Предполагалось, что идол, наслаждаясь ароматом, чувствовал удовлетворение, а посему склонялся уважить обращенную к нему просьбу.

Свои впечатления о храме, где находился бог — покро­витель города, Дж. Макгован описывает так (передаем с некоторыми сокращениями).

«Войдя через одну из боковых дверей, мы заметили двенадцать сделанных из дерева фигур в человеческий рост каждая. Это была стража или слуги главного идола, испол­нявшие различные его поручения. В их обязанности вхо­дило выяснить обстоятельства преступления, совершенного грешником, привести виновного к главному идолу, кото­рый определял меру наказания в соответствии с содеянным. Разрушительные силы времени и погоды оставили свой глубокий след на внешности этих фигур, и, чтобы вернуть им соответствующий вид, требовалось мастерство плотника и художника.

Пройдя мимо стража, мы вступили в храм и на возвы­шении увидели главного идола. Если внешность его слуг оставляла желать лучшего, то об их повелителе этого ска­зать было нельзя. Покрывавшая статую позолота была подновлена, и вообще во всем чувствовалась забота о нем.

Лицо идола было сурово: казалось, он нахмурился и обдумывает решение по какому-то очень сложному делу. Такое выражение лица идола как нельзя более подходило к запутанным и темным делам, обыкновенно разбиравшим­ся в этом храме.

Рядом с главным идолом находилась другая статуя в рост человека — его секретарь или письмоводитель. С суро­вым, ученым видом он сидел за столом, держа в руках кисть, и писал что-то важное и серьезное. По народным представлениям, он ведет летопись всех злодеяний и пре­ступлений, излагаемых на суде перед идолом — покрови­телем города. Записи секретаря должны храниться в архи­ве храма, а затем быть переданы в подземный мир, где каждому будет установлено соответствующее наказание...»

В день богослужения верующие небольшими группами направлялись в храм. Они несли корзинки со свечами и курительными палочками. Обычно все одевались в краси­вые чистые халаты — считалось неприличным и неуважи­тельным показываться перед богами в повседневной одеж­де. Верующие надеялись, что одежда и скромное поведение произведут должное впечатление на богов.

Придя в храм, зажигали свечи и ставили их перед алта­рем, а зажженные курительные палочки втыкали в золу курильниц, которые стояли перед каждым идолом. Тем самым давали знать богам о присутствии верующих в хра­ме и их намерениях. Установив свечи и курительные па­лочки, верующий опускался на колени перед идолом, со­вершал челобитие и произносил молитву.

Верующие «советовались» с богами по-разному. Бывало и так. Человек хотел «посоветоваться» с идолом по поводу возникшего затруднительного положения. Он брал в руки открытую с одной стороны цилиндрическую коробку, на­полненную множеством маленьких полосок бумаги, стано­вился на колени перед идолом и начинал трясти эту короб­ку до тех пор, пока одна из бумажек не выпадала. На вы­павшей полоске бумаги была написана цифра, в священной книге отыскивали соответствующее место и получали ответ —есть ли какой-либо выход из затруднительного по­ложения или нет, будет достигнута поставленная цель или нет и т. п.

Передача решения важных вопросов на суд божий про­ходила только в храме бога — покровителя города, так как клятва, произнесенная здесь, имела для китайца особое значение. В другом месте он с легким сердцем мог поклясть­ся много раз, хотя бы все, в чем он клялся, было ложью. Между тем суеверный страх перед мучениями в случае ложной клятвы заставлял даже самого отъявленного пре­ступника поколебаться, прежде чем решиться дать клятву в храме покровителя города: ложная или даже легкомыс­ленная клятва, произнесенная здесь, не оставалась безна­казанной.

Однажды бог-покровитель покарал жителя одного из южных городов Китая в начале XX в. за ложную клятву (этот случай описан в книге Дж. Макгована).

Богач приобрел в собственность родовое владение некой разорившейся семьи. Однако впоследствии счастье улыб­нулось одному из членов этой семьи: он разбогател и решил выкупить потерянную собственность. Но богач отказался уступить владение и стал доказывать, что оно всегда при­надлежало ему. Тяжба была передана на рассмотрение судье. Последний понял, что придется решать дело в поль­зу прежних владельцев, а это не приведет к миру: на сто­роне богача были деньги и влияние. Чтобы не вызывать осложнений, судья передал дело в храм покровителя го­рода.

В назначенный день перед идолом было приготовлено место для судьи, и обе стороны явились в храм. После пред­варительного разбирательства судья заявил: «Я вижу, что вы никогда не придете к соглашению. У каждого из вас имеются документы на землю, и каждый считает их дейст­вительными. Кто-нибудь, однако, должен быть неправ, и потому я предлагаю предоставить решение вашего дела на усмотрение идола».

Истец с радостью согласился на это предложение. Что же касается ответчика — богача, то, хотя он был недово­лен таким поворотом дела, в конце концов ему пришлось уступить. Прислужники судьи были отправлены за необ­ходимым в таких случаях белым петухом. Когда все было приготовлено, судья сошел со своего помоста, как бы пре­доставляя решение дела идолу.

Богач выступил вперед, держа в руках документ; ря­дом с ним стоял его слуга с белым петухом в руках, по­одаль — сыновья, а также родственники богача и друзья, явившиеся на суд, чтобы поддержать его сторону.

Безмолвный идол с застывшим выражением лица и его секретарь с глазами, устремленными на свои рукописи, казалось, приготовились слушать тяжбу сторон. Богач про­изнес, как полагается, клятву, но в тот момент, когда он начал призывать на себя всякие несчастья и бедствия, если клятва его ложна, и отрубил голову петуху, раздался крик и затем наступило всеобщее замешательство. Оказалось, что один из сыновей богача лежит на полу, пораженный параличом. Судье оставалось только заявить, что владение передается истцу, так как богач солгал.

О том, какую «работу» выполнял идол в храме, можно судить и по следующим трем описаниям очевидца.

...Вот в храм вошел китаец. По покрою его одежды и загорелому лицу можно было безошибочно угадать, что он пришел из деревни. Подойдя к идолу, он сделал движение рукой вокруг головы, от которого коса его размоталась и повисла. Это был знак уважения к идолу, так как, по буд­дийскому этикету, при обращении к божествам коса непре­менно должна быть опущена вниз. В руках у крестьянина были благовонные свечи. Он зажег их и воткнул в особую подставку, стоявшую перед статуей. Затем он сжег принесенную с собой связку бумажек, имитировавших сереб­ряные слитки.

После этого крестьянин достал длинный бумажный свиток, содержавший прошение, обращенное к божеству, и громким голосом начал читать его. В прошении речь шла о том, что его отец, умирая, оставил дом и землю ему и его младшему брату. Последний сбился с пути, стал играть в азартные игры и курить опиум. Растратив отцов­ские деньги, он подделал документы и полностью продал наследство богатому соседу. Далее в прошении рассказы­валось, как крестьянин умолял соседа отказаться от земли, продавать которую его брат не имел права, но все было напрасно. Богатый сосед подкупил судью, к которому обра­щался за советом пострадавший, и теперь вся надежда крестьянина была лишь на идола. Крестьянин молил идола отомстить за него богатому соседу, навлечь на его дом все­возможные несчастья и сделать его жизнь сплошным горем. Он молился, чтобы семью его врага постигли неизлечимые болезни, чтобы его жена сделалась бесноватой, а дети — бездомными бродягами, чтобы он разорился и кончил жизнь в самой ужасной нищете. Он просил идола послать богачу невыносимые боли и страдания, которые бы непре­рывно мучили его всю жизнь и прекратились бы лишь со смертью.

Прочитав вслух свою жалобу, составленную точно по образцу официальных прошений, крестьянин сжег ее пе­ред идолом и сделал несколько поклонов. Он не надеялся вернуть назад отцовское состояние — оно безвозвратно по­гибло для него. Но, по его понятиям, он пустил в ход та­кую силу, которая в конце концов доконает его врага.

...В храм прибыли два китайца. Оба они выглядели весьма солидно, и по всему было видно, что явились сюда по очень важному делу. Один из них, мужчина средних лет, напоминал состоятельного торговца. Черные глаза его сверкали от гнева, и видно было, что он крайне возбуж­ден. Из расспросов выяснилось, что недавно он обнаружил пропажу довольно крупной суммы денег, которые были спрятаны в его доме. Деньги эти составляли весь капитал торговца: на них он вел торговлю и производил платежи. Желая сегодня утром достать деньги для уплаты по век­селю, ои, к своему ужасу, обнаружил, что они исчезли.

Так как никто, кроме его приказчика, не знал, где спря­таны деньги, то, естественно, первое подозрение пало на него. В страшном волнении купец призвал приказчика к себе и потребовал вернуть украденные деньги, но приказ­чик стал отпираться и в доказательство своей невиновно­сти предложил поклясться в храме покровителя города.

И вот они оба стоят перед идолом. Обвиняемый произ­водит впечатление человека взволнованного, но, судя по тому, как прямо и открыто он смотрит всем в глаза, трудно заподозрить в нем вора. То, что он сам захотел явиться в храм покровителя города и поклясться в своей невиновно­сти, также свидетельствует в его пользу. Только отъявлен­ные мошенники или люди с железными нервами способны были произнести в этом храме ложную клятву, не боясь тех ужасных последствий, которые их за это ожидают. В руках приказчик, по обычаю, держал белого петуха.

Церемония началась опять-таки с воскурения благо­вонных свечей и сожжения связки бумажек, имитировав­ших серебряные слитки. После этого купец прочел бума­гу, в которой излагалось постигшее его несчастье и выра­жалось убеждение, что кражу денег совершил не кто иной, как его приказчик. Купец просил идола своим влиянием заставить вора вернуть деньги, а если тот не сделает это­го, наслать на него такое наказание, которое ужаснуло бы всех соседей. После прочтения документ был сожжен.

Затем выступил обвиняемый. Заявив, что денег не брал и не знает, где они находятся, он стал призывать на свою голову мщение богов, если только окажется виновным, просил, чтобы в этом случае болезнь поразила его домаш­них и чтобы вся его жизнь стала сплошным мучением. Пусть нищета будет его вечным уделом, пусть страшные несчастья обрушатся на его голову и пусть, наконец, его внезапно поразит смерть. С этими словами приказчик от­рубил ножом голову петуху и бросил птицу на пол.

Через несколько дней после этого настоящий вор, оче­видно опасаясь, что его постигнут все те несчастья, кото­рые призывались в храме на голову виновного, подбросил купцу похищенные деньги, не открывая, однако, кто он. Купцу было все равно, кто вор, раз деньги возвращены ему полностью. Но начатое дело уже не могло остановить­ся. Купец вынужден был отправиться в храм и заявить там перед идолом, что он неправильно обвинил человека. Новое заявление было сделано им с той же церемониаль­ной торжественностью, как и первое. В заключение купец благодарил идола за оказанную ему «скорую помощь».

...Одна старая китаянка, придя в храм, купила у жре­ца пачку благовонных свечей и направилась к статуе бо­гини милосердия Гуань-инь. Остановившись перед нею, она устремила на богиню взор и долго стояла в молчании. Затем тихим голосом принялась рассказывать богине про свои болезни. По ночам она не может спать, у нее пропал аппетит, и, несмотря на усилия докторов, здоровье ее ухуд­шается и ухудшается. Старушка просила богиню оказать благодеяние и вернуть ей утраченное здоровье...

В храмах происходили и такие сцены. Монах, «уста­новив связь» с потусторонним миром, обращался к веру­ющему со словами: «Ваш дедушка всеми помыслами стре­мится к свободе. Требуются деньги, чтобы наши молитвы смогли спасти его, вызволили его страдающую душу». Ве­рующий давал требуемую сумму. Но монах становился еще настойчивее. Словно актер-трагик, он вскрикивал: «Еще немного усилий и ваш дедушка будет освобожден! Вы слышите его мольбы и стенания! Неужели вы прояви­те скупость и откажетесь дать еще немного денег, чтобы спасти душу вашего дедушки?» Потрясенные поведением монаха, родственники отдавали все деньги, которые имели при себе, лишь бы душа усопшего обрела свободу.

Сделавшись буддистом, китаец в то же время продол­жал поклоняться небу, земле, луне, солнцу и духам пред­ков, почитать моральные наставления Конфуция, прино­сить жертвы усопшим и т. д. Буддизм воспринимался без особых препятствий и потому, что в нем китайцы нашли отголоски собственных верований. Например, сыновнее благочестие и безусловное подчинение младших старшим считалось важнейшей добродетелью как в конфуцианстве, так и в буддизме.

Традиционные китайские религиозные верования в ка­кой-то степени отличались недостатком наглядности. Этот недостаток и был восполнен буддизмом с его неисчерпае­мым запасом легенд и непосредственно действующим на человеческие чувства культом божеств, запечатленных ре­лигиозной иконографией. Буддийский культ воспринял и древние народные заклинания, обращенные к "многочи­сленным богам и духам. В буддийской обрядности широко используется изобразительное искусство, музыка, риту­альные танцы и т. д. Жречество, храмы богов и культ их изображений возникли в Китае под влиянием буддизма, простому китайцу импонировал буддизм, выступавший против господства одного человека над другим, против жестокости и жадности, проповедовавший милосердие ко всем живущим на земле, простоту и экономию в жизни.

Буддизм принес в Китай учение о рае и аде, о подзем­ном царстве и загробном возмездии (следует при этом иметь в виду, что рай и ад одновременно являются атрибу­тами и даосизма). Буддийский рай по-китайски называет­ся «мир высшей радости» или «чистая страна». Люди ве­рили, что существовал «мир теней», который соответство­вал земной жизни: людей там наказывали за дурные по­ступки и поощряли их достойные дела. Из всех доктрин буддизма особенно привилась в Китае вера в перерождение.

В зависимости от тяжести преступления и поведения грешника судьи в буддийской преисподней принимали со­ответствующее решение: кем должен быть умерший в следующем воплощении — мальчиком или девочкой, кра­сивым или некрасивым, богатым или бедным и т.д.

Существовали три ступени перерождения в людей: выс­шая ступень — умерший возвращался на землю сановни­ком, генералом или другим высокопоставленным чинов­ником; средняя ступень — ученым, ремесленником или земледельцем; низшая ступень — вдовцом, бобылем, без­детным, вдовой, сиротой. Кроме этого существовали три ступени перерождения в животных: высшая — умерший возвращался на землю в образе млекопитающего; средняя ступень — в образе птицы; низшая ступень — в виде на­секомого, пресмыкающегося, земноводного или рыбы.

О перерождениях в народе распространялись самые невероятные рассказы. Приведем один из них.

«Господин Шэн родился в городе Сучжоу. До его рож­дения недалеко от дома Шэна в небольшой часовне жил буддийский монах. Когда пришло время смерти монаха, он позвал к себе мать и сказал ей: „Я умираю, но ты не плачь обо мне. Скоро я перерожусь в младенца семьи господина Шэна. Ты должна ежедневно стоять у ворот его дома и просить милостыню. В день моего появления на свет слу­ги господина Шэна скажут тебе, что они очень заняты и им не до нищей, потому что у хозяина родился сын. Но ты никуда не уходи. Я буду кричать и вызову большой пе­реполох в семье господина Шэна. Слуги будут в смятении и скажут, что не знают, как унять крик новорожденного. Тогда ты должна им предложить свои услуги, чтобы успо­коить ребенка. Вначале они даже слушать тебя не захо­тят, но через некоторое время согласятся и пригласят тебя во двор. Когда я увижу тебя, я сразу перестану плакать, и ты станешь моей няней".

Мать сделала все, как ей сказал сын. Каждый день она приходила к воротам дома господина Шэна и просила ми­лостыню. Однажды его слуги велели ей убираться прочь — в семье родился мальчик и им не до нищенки. Она все же осталась и вдруг услышала крик ребенка. Слуги сбились с ног, стараясь любыми средствами успокоить дитя. Но все было напрасно. Старая женщина вызвалась его успокоить, но долго никто не хотел ее слушать. Наконец, устав от бес­плодных усилий, слуги обратились за ее помощью. Ребе­нок сразу же умолк, и нищую взяли к нему няней.

Когда мальчик подрос, он часто гулял с няней недале­ко от дома. Во время одной из таких прогулок, увидев ма­ленькую часовню, он уговорил няню осмотреть ее. Войдя в часовню, мальчик сказал: „Здесь должен быть шкаф, а в шкафу книга, которую я оставил. Пойдемте посмотрим!" Они вошли и действительно обнаружили шкаф, на полке лежала книга. Так няня убедилась, что ее покойный сын перевоплотился в этого ребенка. Это было чудо, недоступ­ное пониманию простых людей»...

На протяжении многих столетий «три религии» — конфуцианство, буддизм и даосизм — сосуществовали в Китае, дополняя друг друга. Культ предков, который ле­жит в основе конфуцианства, буддизм и даосизм дополни­ли учением о рае и аде. Китайцы издавна верили, что души усопших продолжают где-то жить, но где именно и как это происходит, никто не мог ответить. Буддизм, приспо­собившись к культу предков, заполнил этот пробел учени­ем о перерождении душ. Определенное духовное родство между буддизмом и даосизмом выражается в проповеди ас­кетического образа жизни.

Академик В. М. Алексеев, посетивший Китай в 1907 г., писал о божествах в китайских храмах: «На иконах иногда рисуют всех трех патронов — Конфуция, Будду и Лао-цзы — в едином контуре, не делая разницы между ними. Каково Конфуцию, презиравшему религию и только высо­комерно ее терпевшему, очутиться в объятиях Будды, а Будде, монаху, аскету, холостому ненавистнику плоти, ви­деть, как перед ним жгут свечи, прося о рождении сына или о скорейшей наживе и обогащении. Или философу Лао-цзы превратиться в родоначальника знахарей и за­клинателей! Но, несмотря на столь резкую разницу вку­сов, все они слились во всепоглощающей китайской народ­ной религии, слепо ищущей заступничества от лиха, которое-де подстерегает на каждом шагу».

Многие божества одновременно принадлежат и даос­скому, и буддийскому пантеону, поэтому трудно провести между ними строгое разграничение. Божество Гуань-инь, принадлежащее, как уже говорилось выше, к буддийско­му пантеону, со временем было включено и в даосский пантеон (по имени Нян-нян). Верующие, не делая разли­чий между Гуань-инь и Нян-нян, поклонялись одной бо­гине — покровительнице плодородия и сыновей. Изображе­ние Гуань-инь можно было встретить и в буддийских, и в даосских храмах. Бога войны Гуань-ди считали буддий­ским богом, однако он почитался и верующими даосами. Нефритового императора долгое время и даосы, и будди­сты считали «своим», и только впоследствии, в борьбе за «овладение» этим божеством, верх взяли даосы.

В народных верованиях конфуцианство, буддизм и да­осизм слагались в своего рода единый комплекс, каждый раз окрашенный некоторыми местными обычаями и суеве­риями. Поэтому в Китае невозможно было обнаружить в чистом виде ни буддизма, ни даосизма, ни конфуцианства. Это привело к возникновению своеобразной системы рели­гиозного синкретизма (соединения религий).

Китаец мог быть конфуцианцем и одновременно верить в учение буддизма и даосизма. «Почти во всех храмах (а их масса),— замечает В. М. Алексеев,— я наблюдаю все тот же синкретический хаос, т. е. полное смешение всех трех учений (сань-цзяо): конфуцианства, даосизма и буд­дизма. Впрочем, к нелогичности тако

Читать дальше